Сердобольные женщины носят всякую утварь для папаши Витлинга. От моей столь озабоченной коммерческими соображениями матери Витлинги получают сколоченную дедушкой полку, а также хлеб и соль на новое обзаведение. Папаша Витлинг все приговаривает: «Неш я это заслужил?»
Я немножко забегу вперед и расскажу до конца Витлингову историю:
«Метил в ворону, попал в корову», — говорят люди про Пауле. Взрослые порой изъясняются какими-то непонятными символами. Зачем Пауле было стрелять в бедную ворону? И откуда взялась корова? И куда ее потом дели?
Еще чуток погодя люди начинают изъясняться более понятно: остроязыкая Фрида распугала всех заказчиков. «Неш босовики с собой таскать, когда хочешь заказать вожжи либо веревку?» Об этом я невольно вспоминаю и по сей день, когда меня приглашают в гости к людям, у которых я, словно магометанин, должен снимать в передней ботинки. Больше я к таким не хожу.
Когда человек уезжает, когда он навек расстается с тем или иным поселением, он на прощанье пожимает руку хотя бы троим-четверым, причем даже и таким, которых терпеть не мог. А когда человек ничего подобного на прощание не делает, про него говорят, что он не уехал, а исчез. Пауль и Фрида Витлииги прибегли именно к этому способу. Пауль только и взял свой инструмент, а кроме инструмента, они оставили все как есть, если не считать зеркала, принадлежавшего папаше Витлингу. Его Фрида прихватила. В него она гляделась каждый день, у него спрашивала совета. «Для Босдома ты чересчур культурная, — твердило ей зеркало в последнее время. — Тебе надо вернуться в Магдебург, на Эльбу». Вот они и вернулись, Пауль Витлинг и его остроязыкая Фрида. На все церковные праздники они присылают оттуда открытки, с собором, с кондитерской фабрикой, с Эльбой. Открытки приносят в Босдом залетный аромат чужбины, а на обратной стороне видны с трудом нацарапанные каракули: «Я живой. Превет вам от вашего Пауля».
Папаша Витлинг вместе с сыновьями снова переезжают на Козью гору. А Густа Штарус вместе со своим Эрнсте снова перебирается к себе в голубую спальню и может в ей спать все равно как на небесах.
— Вот жизнь и привела Витлинга опять туда, где ему самое место, — говорит бабка Майка.
— А откуда жизнь знает, где чье место?
— Подрастешь, сам смекнешь, — говорит Майка. Мой вопрос остается без ответа.
Дядя Филе в своей фриденсрайнской шлифовальне шлифует фигурные стеклянные пробки, которые у нас называют затычками. Затычки закрывают и украшают бутылки с салатной подливой, бутылки с уксусом и считаются очень модными и в Берлине, и в Магдебурге. Дядя Филе нашлифовал уже много-много тысяч пробок, ими можно заполнить много-много вагонов. Филе вовсе не плохой работник, временами очень даже усердный, только наряду с работой ему нужны и развлечения, и, если работа его развлечениями не обеспечивает, он сам добывает их на стороне.
Сосны, которые наш лесничий велит сажать рядами, одна впритирку к другой, вымахивают высоко-высоко, отращивают прямые стволы, их можно распилить на доски, а из досок в свою очередь можно наделать шкафы и столы, и гробы, между прочим, тоже. Высаженные ровными рядами высокорослые сосны приносят пользу, как принято говорить, но среди пустоши тоже растут сосны, которые выросли из семечка, случайно занесенного ветром туда, где почему-либо не растет вереск. С первых дней они растут сами по себе, открытые солнцу, непогоде, ветрам, короче, открытые всем тяготам жизни. Стволы у них делаются свилеватые, и сами они сгибаются, словом, выглядят именно так, как положено выглядеть сосне, когда человек не вмешивается в ее жизнь. Эти сосны хороши в своем буйном росте и своей свилеватости, но для крестьянской бедноты и для лесничих они совсем без пользы, и называют их ко́злами. Такие сосны не ведают ни сном ни духом, что не соответствуют общечеловеческим представлениям о пользе. Во всяком случае, их не рубят, не пилят, не превращают в шкафы и гробы, они стоят себе как вехи посреди степи и переживают деревенских жителей, которые вступили в жизнь одновременно с ними.
Такого рода сосны в человеческом обличье именуются чудаками. Чудаки украшают жизнь, сказал кто-то, и этот кто-то не мог быть ни крестьянином, ни бездушным лесоторговцем. Это был Горький. Сдается нам, что он и сам был чудак, раз он так сказал.
Следовательно, мой дядя Филе украшает жизнь, следовательно, он такой человек, на которого может порадоваться каждый, кто желает, а больше всех желаем мы, дети. В фриденсрайнском пакгаузе у одного пропойцы дядя Филе откупает железнодорожную фуражку. Зачем она ему понадобилась? Вот дядино объяснение: в Гулитче, соседнем селе, есть два чиновника, которые носят форменные фуражки, а в Босдоме нет ни единого. Дедушка беспомощно качает головой. Он давно уже махнул рукой на воспитание Филе.