Анна Коалик останавливается прямо посреди дороги. Она не может не остановиться, ей надо выразить Пауле свое восхищение.
— Это же надо, сколько ты всего знаешь! Ты ж мог запросто сделаться учителем.
Пауле радуется так, что даже лампа на рюкзаке подпрыгивает. Гля-кось, женщина, а сразу угадала, какой дар в нем скрывается! И он уходит в непроглядную тьму Анниных глаз.
С этого дня между обоими все идет ни взад ни вперед, как и всегда бывает между влюбленными на первых порах любви. Мы знаем его, это бурное клокотание, которое приходит бог весть из каких краев по ту сторону земли, мне незачем об этом рассказывать, я могу продолжить свой рассказ с того места, когда нам говорят: «Коаликова Бертхен сегодня не придет в школу, у ней мама померла!»
— С чего это она померла?
— Да она вроде бы выкинула, — говорит Франце Будеритч, известный специалист по вопросам размножения как животных, так и людей.
— Чего она выкинула? Песок, что ли, из вагонетки, а потом сама в нем увязла?
Смерть Анны Коалик заставляет взрослых шептаться между собой. И они шепотом стращают друг друга: «Не вздумай это где ляпнуть! Не ровен час, попадешь к прокурору». Но тайны могут распространяться и без помощи слов, им достаточно человеческой мимики и жестов. И когда тайна проникает к нам, в мир детей, это дает мне пищу для новых размышлений: оказывается, взрослые способны при желании вызвать маленьких людей на свет божий, но, когда у них вдруг пропадает это самое желание, они способны также преградить им путь, а если маленькие люди не захотят повиноваться и по-прежнему будут рваться на свет, взрослые могут применить против малышей силу.
Поскольку в Босдоме нет церкви, у нас не было в те времена и своего кладбища. Убогий мы народец.
— Ряшку-то эвон какую наели, — глумятся над нами пароконные крестьяне из Гулитчи. — А как помрете, так сразу лезете к нам, чтоб вам на нашей законной земле вырыли могилу.
— Сами вы хороши! Три шкуры сдираете с босдомских покойников за свой катафалк, — отвечаем мы гулитчским крестьянам.
Но в тот день, когда должны хоронить Анну Коалик, тетя Бреннеке, бурно тряся головой, прибегает с Козьей горы к нам в школу и, выставив напоказ свои большие зубы, кричит:
— Петрушков Герман взрезал себе жилы!
Занятия тотчас приостанавливаются, и Румпош прямо у нас на глазах превращается в окружного голову.
— Пошли вон, — командует он нам, и это значит, что мы можем гулять, сколько захотим.
Румпош водружает на голову соломенную шляпу и без пиджака, прямо в своем жилете с кушаком отправляется на Козью гору. Мы занимаем позицию под грушевым деревом. Об эту пору грушевое дерево напоминает букет, воткнутый в землю прохожим великаном. Франце Будеритч объясняет нам, что, если кто перережет себе жилы, кровь брызнет как из фонтана! Одному богу известно, откуда он это взял. Из нас никто не видел никакого фонтана и не знает, как он выглядит.
По телефону требуют, чтобы приехал помощник старшего врача. Через час пешим ходом приходит доктор Цибулка: велосипед у него опять заартачился и приложил все усилия, чтобы не лезть на Козью гору.
Чуток погодя Цибулка появляется снова, проходит мимо нас и говорит:
— Все в порядке.
Нам велено снова возвращаться в класс, где Румпош объясняет нам тройную функцию крови.
О том факте, что люди иногда по собственному почину выпускают свою кровь в мировое пространство, чтобы таким путем избавиться от любовных страданий, Румпош ничего не рассказывает, хотя на Козьей горе мы только что столкнулись именно с таким фактом.
Помимо тенор-горна Герман Петрушка играет еще на поперечной флейте. Мальчишки с Козьей горы выхваляются, будто Герман вообще умеет играть на всех инструментах, какие только есть на белом свете, и при этом они почти не преувеличивают. Когда какой-нибудь из деревенских музыкантов по причине сильного подпития рухнет прямо на сцене, Герман берет его инструмент, будь то контрабас, вторая скрипка или кларнет, и начинает на нем играть. Мальчишки с Козьей горы утверждают также, будто он и перед роялем не спасовал бы, вот только доказать справедливость их слов Герман не может. Три имеющихся в Босдоме рояля — это своего рода священные коровы: один стоит в замке у барона, другой — у обер-штейгера Мейхе, а третий — у учителя Румпоша.