Об эту пору у нас на конюшне, как правило, всегда стоят две лошади. Одну мы откармливаем, другая уже откормлена. Как только мы продаем откормленную лошадь, дедушка тотчас обшаривает рынок в поисках лошади, которая ему нужна, а нужна ему молодая, до срока перетрудённая лошадь, предыдущий хозяин которой скупился на корма, но лошадь эта непременно должна иметь хорошую стать и быть хороша на ходу.
— Ничё, мы ее раскормим, — выхваляется дедушка.
Теперь ни одна конская ярмарка не обходится без меня. Я должен проехаться на лошади, которую мы продаем, чтобы дедушка мог сказать потенциальному покупателю:
— Гля-кось, да на ей дите малое усидит!
Я езжу верхом без седла и без попоны, я езжу охлюпкой, только с уздечкой, езжу, как научил меня дедушка. Дедушка служил в уланах в Цюллихау, прослужил он, правда, всего три дня, а потом его из-за трофических язв отправили домой, и никогда больше не брали в армию, и никогда не посылали на войну. Прекрасные времена, не ведающие моторизованных частей, в которых созданы все условия для того, чтобы и люди с больными венами не остались без военной службы.
Язвы на ногах моего дедушки имеют свою историю. Кому охота ее выслушать, тот да выслушает. А у кого такой охоты нет, тот пусть перевернет несколько страниц.
— Токо-токо я бросил пить, а тут другая напасть: дырки в ногах, — рассказывает дедушка. Узлы на ногах у дедушки полопались, когда он работал на суконной фабрике. Он перепробовал не одно средство, но вены так и не захотели до конца закрыться, оставались открытые места, и вокруг каждого — валик из воспаленной кожи, а все это вместе дает мучительную боль. Врач уже и не знал, что ему присоветовать.
— Тут я наладимшись к Майке, к свояченице, стал быть, — продолжает дедушка.
Своих пациентов баба Майка принимала в бывшей комнате для батрачек в доме у Лидолов на выселках. Хотя Майка была хозяйкой дома, она так и осталась жить в комнате для батрачек. Там у нее стояло древнее мягкое кресло, которое она каждую зиму заново обтягивала мешковиной. Дедушка должен был сесть в это кресло, а больные ноги вытянуть и положить на скамеечку. Майка, подняв руку примерно на полметра, с глубокой серьезностью полила свежей колодезной водой из ковшика маленькие ранки на ногах у дедушки.
— Она мене ноги крестила, — поведал дедушка, — покуда в ведре у ней не осталось ни единой капельки. — Ту же процедуру он должен был повторять дома утром и вечером. В успех дедушка не верил. — Уж больно простое было у ей лечение.
Тогда бабка Майка взяла за бока бабусеньку-полторусеньку, свою младшую сестру, и наказала ей с помощью большой выливалки ежеутренне и ежевечерне изображать хрустальный родник, что в конце концов исцелило дедушку.
В благодарность дедушка купил целую связку листового табаку, измельчил его охотничьим ножом, уложил в свой старый кисет и отправил Майке по почте:
— Пущай дымит, что твой паровоз.
С этой поры дедушка начал туго забинтовывать ноги от щиколотки до колена и не позволял себе ни шагу ступить без этих белых повязок, и обмотанье стало священной церемонией, а для нас, детей, — увлекательнейшим зрелищем. Бинт начинался петлей, в которую дедушка совал ступню, а потом уж начинал обматывать, плотно и неумолимо.
Фогты имения и управляющие, которые никак не могли забыть годы военной службы, осматривая поля, щеголяли обычно в серых гамашах. Нам очень хотелось, чтобы дедушка намотал свои обмотки поверх штанин и расхаживал будто в серых гамашах.
Дедушкино обмотанье занимало весьма значительное место в его беседах с бабусенькой-полторусенькой. Помимо совета пить горький чай из исландского мха, дедушка давал теперь людям, к которым был расположен, совет носить повязки на ногах, особенно докучал он этим советом моей матери, но мать отказывалась ему следовать, потому что и без того по утрам вставала с великой неохотой. «Дак еще и бинты мотать ни свет, ни заря! Нет и нет!» Дедушка стращал ее властью времени и судьбы.
— Поглядим, чего ты запоешь, когда и у тебя вены лопнут.
Но мать все равно не желала примкнуть к секте обмотчиков, и дедушка, не ставший пророком в своем отечестве, печально уходил к себе наверх. Каждый вечер, ложась в постель, дедушка тщательно сматывал свои бинты и клал на стул возле постели.
— Утресь ноги всего тоньше, — пояснял он, — и коли-ежели сразу их замотать, они так и останутся цельный день тонкие и вены никуда не полезут.