Долой устаревшие методы! Отныне крестьянские и шахтерские жены — не в последнюю очередь ради собственного развития — должны разучивать с детьми игры и песни.
Когда курс черной сестры доходит до этой стадии перевоспитания матерей, нам, детям, по вечерам невозможно больше усидеть дома. Мы устраиваемся под окнам и заглядываем в зал. Впечатлений хватает надолго: мы видим, как старуха Тайнско, мужебаба Паулина, моя бабусенька-полторусенька, Кубашкиха с красным носом и Хендришкиха с лысиной все равно как у мужчины водят хоровод: «Покажи-ка башмачки, покажи-ка ножки…»
Моя мать, ассистентка черной сестры, уклоняется от участия в хороводе из-за своих мозолей, но петь она тоже поет, заливисто поет, сидя: Раз Золушка на бал пошла. / Красивей всех она была…
Идея состоит в том, чтобы деревенские женщины выучили этой песенке и этому танцу своих детей. Но как? И когда? У нас делов невпроворот! У нас делов невпроворот! Моей матери из-за ее мозолей разрешено не обучать нас этому танцу. А бабусенька-полторусенька не желает ломать язык ради немецкой припевки. Одно и то же талдычат. С принцем Золушка плясала, все плясала, все плясала, / башмачок свой потеряла…
— Неш сразу не могли сказать, что девка разумши плясала. Все Золушка да Золушка, прям уши вянут!
Но черная сестра Густа выполняет социальный заказ. Она не устает с плоскостопным изяществом в высоких шнурованных ботинках, шлеп-шлеп, демонстрировать разные танцы. Деревенские женщины рассматривают это как развлечение для них лично, а мы, те, о ком косвенно идет речь, мы предоставлены сами себе. Мы тащим в школу все, что подсмотрели и подслушали, и эти песенки и танцы, так сказать, нелегально становятся шлягерами в нашем ребячьем мирке.
Тем временем сестра Августа продолжает обучение деревенских женщин правильному уходу за грудными младенцами, и делает она это при помощи голой целлулоидной куклы с младенца величиной, пупса, как говорят у нас в степи. Если приглядеться к тому, как сестра Августа пестует этого голыша, который, между прочим, не дрыгается, не мочит пеленки и не ревет, наши матери, выхаживая своих малышей, совершали до сих пор ошибку за ошибкой. И мы, по сути дела, должны были совершенно захиреть, чтоб не сказать хуже. Разве наши матери, вынимая нас из колыбели, поддерживали нашу голову левой рукой? Разве их правая ладонь представляла собой плоскую опору для нашей поясницы и зада?
Не лучше обстоит и с нашим питанием. По сути дела, мы бы должны все как один быть золотушные и кривоногие, поскольку вместо того, чтобы вводить в свой организм каротин, мы выдергивали морковку из грядки и пожирали ее на месте прямо с песком. Мы поедали листья щавеля на обочине дороги — нет чтобы глотать витамин «C».
Черная сестра в шнурованных ботинках и с черным портфелем никогда в жизни не имела дела с мужчиной, но тем не менее она просвещает деревенских женщин относительно гигиены супружеских отношений. Она не родила ни одного ребенка, ни одного не пеленала, но тем не менее преподает многодетным матерям основы теории, которые изучала на примере куклы-голыша. Она наставляет женщин в вопросах семейной гармонии, а сама никогда не имела семьи. Она оставляет нас, детей, подглядывать под окном, а сама общается с нами через посредство наших матерей. Она боится настоящей жизни. Для меня она становится своего рода символом, и когда я читаю сегодня рассуждения какого-нибудь политизирующего литературоведа, я невольно вспоминаю сестру Августу, которая таскала в своем большом портфеле жизнь в форме целлулоидной куклы-голыша.
И представьте себе, исход черной сестры из Босдома совершается отнюдь не под аккомпанемент восторженных похвал со стороны деревенских женщин, ибо, когда наш теоретик в черном рискнул хоть самую малость заняться практикой, это добром не кончилось: с металлическим гребнем специально на вшей она приходит к нам в школу, не предупредив о своем визите ни Румпоша, ни наших родителей, и проверяет у нас чистоту ушей, волос и шеи. Румпош объявляет перемену и покидает классную комнату. У большинства детей черная сестра обнаруживает грязь на коже — у девочек, равно как и у мальчиков, вшей она тоже обнаруживает, у девочек, равно как и у мальчиков, а у одного так и вовсе кузнечика, которого и помечает в своих статистических выкладках как уникальное явление. Ей невдомек, что Рихард Наконцев на перемене осваивал стойку на голове среди зеленой лужайки за песчаной ямой и что кузнечики не относятся к разряду паразитов.
Это обследование вызывает гнев у деревенских женщин: уж коли у ихних детей грязная голова либо водятся вши, так они сами с коих пор это знают, безо всякой там пришлой плоскостопой халды.