У ветряной мельницы есть и другие способы направлять наши игры, например в пору майских жуков. Жуки роем налетают в сумерках из окрестных березовых лесов. Мельница им наверняка видится большим деревом с темной листвой, они страстно устремляются к мельнице и тяжело ударяются о ее стены, от этого в их рогатой голове все идет кругом, и, сложив крылья, они падают в степной песок у стены. Тут мы торопливо подбираем их, наполняем коробки из-под сигар и банки из-под маринадов и становимся в глазах своих бабушек, которые ходят за курами, достойнейшими личностями. Для кур пора майских жуков все равно что для людей ярмарочное гулянье, они без передышки едят, едят, а мы едим их яйца, и еще не было случая, чтобы в яичном желтке кому-нибудь попалась лапка майского жука.
Среди песчаной вересковой пустоши сыщется лишь несколько тощих лужков, поэтому наши отцы по весне арендуют луга в долине Шпрее и там косят сено для своей скотины. Наш отец из года в год арендует луга в Нойхаузене, что между Гродком и Хочебуцем.
Средний мельник вывез себе жену, мельничиху с печальным лицом, из деревни, которая зовется Йете. Лежит эта деревня в долине Нейсе. Вместе с остальным приданым мельничиха принесла своему мужу пойменный лужок на Нейсе. Не хотелось бы думать, что он женился на ней только из-за этого лужка.
Каждый год в июне босдомская безземельная беднота перебирается поближе к рекам — заготавливать сено. Не слыхать больше визгливой брани матерей, не слыхать воркотни отцов. Некоторые косцы даже по вечерам не возвращаются домой, так и ночуют в стогах и, возбужденные ароматом свежего сена, плодят новых лоботрясов.
У Заступайтов в пору сенокоса не воцаряется та же тишина, что и в других домах. Старый мельник, который туговат на ухо, и старая мельничиха, у которой язык вышел из повиновения и все время что-то бубнит сам по себе, выясняют в подвальной кухне давние разногласия.
— Я небось из Иессена, из Иессена я, — бормочет поседелая мельничиха. — В Иессене картошка завсегда родилась эвон какая здоровая!
— Твоя правда, мелочь там росла, прям плюнуть не на что, — отвечает старый мельник.
— А тебе почем знать, — обижается мельничиха, — когда сам ты из Заброда?
— В Заброде тигерь был забродский, — парирует старый мельник.
— А в Иессене все одно знатная была картошка, — утверждает старуха. Разговор переходит в яростный спор, но не движется с места, покуда старуха не заснет, луща фасоль. Тогда старик уйдет к своему верстаку и начнет мастерить гроб. Всю жизнь он собственноручно изготавливал деревянные предметы, потребные в хозяйстве, включая деревянные башмаки на всю семью, так неужто ж ему на гроб тратиться?
На тихую пору сенокоса мельница целиком переходит в наше распоряжение. Поскольку Отто должен следить за выпечкой, Рихард, второй сын мельника, берет на себя мельницу. Рихард последний год ходит в школу. Ему тоже нравится, когда мы с восхищением глядим, как лихо он управляется. Он хочет переплюнуть своего братца Отто и показать нам такое, чего мы отродясь не видели, поэтому он останавливает мельницу и велит нам крепко привязать его к одному из крыльев. Мы привязываем его крепко-накрепко. Альфредко бежит на мельницу, он должен отвязать канат, который удерживает крылья, но у него маловато силенок, чтобы вытравливать потихоньку, и канат вырывается у него из рук. Ветряк быстро приходит в движение, чересчур быстро, привязанный Рихард начинает кричать, и мы все пугаемся до смерти. Рихард кричит всякий раз, когда оказывается внизу: «Остановите, остановите, меня счас вывернет, меня счас вывернет!» Мы предпочли бы удрать и спрятаться куда-нибудь подальше. В окошечко мельницы выглядывает мокрое от пота лицо Альфредко. «Слётайте за нашим Отто! Слётайте за Отто! Скорей!» — кричит он нам.
Отто бросает свою печь и руками в белых боксерских перчатках из теста останавливает мельницу.
Сколько раз я мечтал, раскинув руки, взмыть в воздух, как птица или как ангел; сколько раз я мечтал хоть на мгновение оказаться высоко наверху, там, где тебя никто не сможет обидеть, где тебя не настигнет ни ореховая трость Румпоша, ни родительская брань, даже голод или жажда, где у тебя только и есть дела, что вбирать в себя все видимое сверху, чтобы, спустившись на землю, рассказать обо всем увиденном остальным и тем пробудить их устремления. Но теперь я увидел, что, когда Рихард был совсем наверху, он висел вниз головой и не мог наслаждаться простором и видами и что его полет кончился жалобными воплями. Надо было привязать его к крылу вниз головой, тогда бы он, верно, смог наслаждаться вверху. О многом, очень о многом надо подумать, прежде чем отправляться в высотный полет. Да и кто позволит привязывать себя вниз головой только ради того, чтобы наслаждаться на высоте красивыми видами.