Ганс хорошо играет на губной гармошке. Именно он учит меня прищелкивать языком. Мы играем на два голоса и образуем небольшой оркестр для торжеств внутрисемейного значения. Мы на два голоса выдуваем из своих легких Хох, Хайдексбург!, и Старые камрады, и Конькобежцы, и Над волнами, и Верная любовь до гроба, и Цветочек верности мужской. Моя мать делает из нашей игры дополнительный вид сервиса. Каждый сменщик, который в течение года исправно пил у нас свое пиво, получает в подарок ко дню рождения бесплатный концерт. Мы играем до того, что у нас начинают болеть уголки рта, и облагораживаем неслыханные количества босдомского воздуха, превращая его на своих инструментах в музыку.
Когда отец ведет переговоры с представителем мучной фирмы и сдабривает пивом благополучное окончание переговоров, раздается клич: «А ну, валяйте, ребятки!» И мы маршируем с нашим Хох, Хайдексбург! Много позже, когда я работаю вблизи Хайдексбурга на химической фабрике, которая застит мне романтический вид на старую крепость, я с грустью вспоминаю наши домашние концерты для двух губных гармошек.
Между тем Густав выбивается из сил, разучивая вторую песню, а именно просьбу к весне: Приди, весна, скорее, / вернись к нам, светлый май. На его мандолине май приходит очень медленно, заметно прихрамывая. Меня охватывает неодолимое стремление поучать, то гнусное стремление, которое я сам ненавижу, когда кто-нибудь проявляет его по отношению ко мне. Я проигрываю Густаву майскую песенку. Густав собирает лоб в складки. Его представления о том, как создается арифметическая музыка, посрамлены. «А где ты взял цифры?» — допытывается он. И никак не хочет верить, что я ощупью, по слуху подобрал эту песню на мандолине. В талант он не верит, он верит только в последовательность цифр. И, сочтя меня лжецом, уносит мандолину домой.
Я снова отброшен к губной гармошке, я играю песню об утренней заре, что сулит раннюю смерть, и песню о волнах, что в конце поглотят лодку вместе с рыбаком.
А в самом дальнем закутке Мельникова дома Густав продолжает трудиться над майской песней и своим энергичным треньканьем привлекает внимание среднего мельника. Тот, навострив уши, прослушивает весь дом и обнаруживает укрытие Густава. Распахнув дверь, он хватает мандолину за изящную шейку, мчится в дровяной сарай, бросает ее на деревянную колоду и рубит на мелкие части.
Густав приходит ко мне весь в слезах. Свои подозрения на мой счет он явно выкинул из головы. Я всегда бываю глубоко тронут, когда вижу, как плачет юноша или старик. До чего нестерпимой должна быть боль плачущего юноши, который уже загрубел и хочет казаться настоящим мужчиной, до чего нестерпимой боль старика, который знает жизнь! Вот-вот и я стану стариком. А научился ли я плакать про себя?
Густав показывает мне свои ладони. От работы с раскаленным стеклом и раздаточными вилами они покрылись сплошными мозолями из ороговелой кожи.
— Ты только погляди на мои руки, — всхлипывает Густав, — я своими руками заработал себе на мандолину.
Охотнее всего я потрепал бы Густава по голове, чтоб утешить, но такого рода нежности у нас в степи не приняты. Мы просто молча сидим друг подле дружки. Потом начинает свистеть скворец, и его свист звучит как сигнал.
— Он еще увидит, чего добился! — вдруг говорит Густав, подразумевая своего отца.
Густав заказывает по почте вторую мандолину. Я ее получаю. Кроме мандолины, в посылке лежит также хроматическая губная гармошка. Гармошка предназначена для меня, это плата за мою ассистентскую деятельность.
В комплект ко второй мандолине входит гораздо больше предметов, чем первый раз. Сама мандолина упрятана в футляр, к ней приложен ремень, на котором ее можно носить, и пестрые ленты, которым надлежит свисать с мандолинной шейки и развеваться на легком ветерке. Ленты расшиты цветочками и текстами. На одной, например, можно прочесть: Мой отец был случайный прохожий…
— Неверно это, — говорит Густав, — ну и лады…
На местном наречии «лады» означает «пусть так»…