Дедушка, мозговой трест нашей семьи, сидит у себя в мезонине и все считает, все считает.
— Вскорости от вашей земле ни камушка не останется, — утверждает он. Поскольку, если верить дедушкиным расчетам, у нас ничего почти не осталось, а мы знай себе живем дальше, мы, должно быть, повисли в воздухе.
— То-то будет грому, когда вы шмякнетесь оземь, — предостерегает дедушка.
Я жду, когда будет гром, жду без особого страха, скорей с любопытством. Мне еще невдомек, что такого рода зависание в воздухе — не диковина в мире экономики, что порой целые правительства вместе со своими странами и народами проносятся сквозь время, оторвавшись от земли.
Владельцы шахты господа фон Понсе собирают урожай на земле и под землей. Впрочем, на земле урожай не такой обильный, овес дает тощие метелки, рожь — мелкий колос, потому что те же Понсе, собирая урожай угля, отсасывают подпочвенные воды. Но рига у них тем не менее есть, и они свозят туда свое зерно, обмолачивают его, а потом ждут, когда на рынке сложатся подходящие цены.
Рига стоит метрах примерно в ста от мельницы на скудной песчаной почве, и, когда зерно продано, большое деревянное здание пустует. В тот год, о котором я веду речь, Заступайтов Густав при помощи своей мандолины превращает ригу в мюзик-холл. В пустой риге такое красивое эхо, каждый звук хвастливо заявляет о себе, задается, важничает и усиливает музыкальные амбиции Густава.
Проходит неделя, потом другая, и у Густава возникает потребность в ударном инструменте. Он уговаривает Альфредко, своего брата, который окончательно перерос статус древесной обезьяны, заказать себе таковой по почте.
Альфредко листает каталог фирмы Август Тогенбрук из Цвибака. Лично он предпочел бы ружье, и Густав обещает ему ружье, только пусть сперва закажет какой-нибудь ударный инструмент.
— А платить кто будет? — спрашивает Альфредко.
— Не твоя забота, — отвечает Густав.
Густав мстит своему отцу, среднему мельнику, за растерзанную мандолину, мстит долго и накладно. Он наставляет Альфредко, как добывать деньги для заказов: ящики из-под сигар, что рядом со шляпой! Получать снова поручено мне, а за хлопоты Густав награждает меня книгой, которая приходит в той же посылке: Тарзан у обезьян!
Я тотчас скрываюсь в дебрях девственного леса, вместе с молодым Тарзаном меня похищает обезьяна, вместе с ним я учусь по букварю, оставленному его покойными родителями в лесной хижине, я учу английский по тому методу, которым и по сей день пользуются исследователи иероглифов. Я читаю запоем, и тут, помимо всего прочего, меня осеняет великолепная идея: как только мне удастся выкроить свободную минуту среди всех моих обязанностей и домашних заданий, я начну изучать французский, и начну таким способом, который я сам, как мне кажется, и открыл. Способ этот чрезвычайно прост, даже удивительно, что его никто не открыл раньше: я выучу французскую азбуку, а потом из отдельных букв буду составлять названия предметов, которые меня окружают. О, я был смекалистый ребенок, сегодня меня прозвали бы фантазером.
Я в восторге от Тарзана, я в восторге от того, как он, будучи уже взрослой обезьяной и владея двумя языками, обезьяньим и английским, скачет по деревьям, а у английского профессора, который в визитке разъезжает по джунглям, он коварно похищает дочь и утаскивает за собой на дерево, чтобы было на ком проверить свое знание английского языка. К сожалению, на этом месте я с горечью вспоминаю, что решительно не способен лазить по деревьям и что поэтому мне не суждено втащить к себе на дерево образованную девицу, профессорскую дочь, и так далее.
Я и думать позабыл про Густава и Альфредко и про то, как они управятся со своими инструментами. Я с головой ушел в жизнь джунглей и выныриваю, только когда мои родители заводят разговор про растущую покупательскую страсть мельниковых сыновей.
— Небось добрались до тех ящиков из-под сигар, — говорит моя мать. — Да и то сказать, хоть какой прок будет с ихних денег.
Я первый раз вижу, что моя мать способна радоваться убыткам своего соседа, то есть нашенского конкурента, как она его называет.
От этого открытия у меня становится муторно на душе. Я отбрасываю то, что принято называть тактом, и в лоб спрашиваю Густава, не из сигарных ли ящиков среднего мельника взял он те деньги, с которыми обращается, словно малое дитя с песочком.
— Нашенский ни черта не заметит, — отвечает Густав, — небось я могу потребовать возмещения расходов за поломатую мандолину. Ящики все равно полнехоньки до краев, — уверяет меня Густав, а берет он лишь те деньги, которые перебежали через край.