У нашего Старика на голове чепчик из синих перьев, шея и грудка белые, а крылья синие, как на чепчике. Он не породистый, но нам он кажется очень красивым, у нас на вересковой пустоши красота не зависит от расовой принадлежности. Маленькая свинцовая пулька из Юркиного ружья чиркнула Старика по шее. Когда Старик после этого с трудом подлетел к родному гнезду, над ним кружился вихрь сорванных выстрелом перьев.
Мой отец слышит выстрел. Он залезает на колоду для колки дров и глядит через забор.
— Подлая скотина! — бормочет он, отвернувшись. Ругательство не должно перерасти в открытую вражду. Все лавка, лавка!
Взрослые, про которых зачастую без всяких на то оснований говорят «постарше и поумней», проводят под дубам воображаемую линию — границу. Земля к западу от нее именуется Ленигково под дубам, а к востоку — нашенское под дубам. Мало-помалу границы, намеченные взрослыми, накрепко оседают и в наших, детских головах.
— Ишь ты! Под нашенским дубам яму вырыл. Вот погоди, скажу отцу, тогда узнаешь. — Так мы перебраниваемся.
Старик, наш голубь, с повязкой на шее еще сидит в больнице, другими словами, в опрокинутой вверх дном корзине из-под картофеля. Заслышав, как галдят за окном другие голуби, он воркует: «Не думайте, что меня больше нет!»
Малость погодя Юрко снова вызывает всеобщее неудовольствие, особенно у моего отца. Позади нашего забора он самым бездарным образом пытается высвистать песенку: Хотела девушка достать / Водицы из колодца… При этом он по обыкновению путает ноты, и если передать эту путаницу буквами, начало песни выглядело бы следующим образом: Потела дедушка подстать / Годицы исколоться…
— Какого дьявола он свистит под нашенским дубам, все равно как пьяный воробей! — возмущается отец.
— А чего бы ему не свистеть? — отвечает мать. — Неуж сам догадаться не можешь?
Мой отец и впрямь может сам догадаться; молва ползет из уст в уста: Ленигков Юрко ходит с пекаревой Ханкой.
Как-то вечером, когда родители уже собираются идти спать, в кухню врывается Ханка. Блузка у Ханки разорвана. Тяжело дыша, Ханка кричит:
— Совсем сбесился! — И указывает кивком в сторону луга.
Отец начинает закипать, волна крови, или, во всяком случае, волна чего-то красного, приливает к его голове.
— Вы что, с ума меня хотите свесть?! — кричит он.
— А ты-то тут при чем? — спрашивает мать.
Отец старается смягчить:
— С типом, у которого слуху ни на грош, который свищет, когда разувается, порядочной девушке вязаться не стоит.
И опять проходит время, и как-то днем на маленькой площадке перед лавкой останавливается карета, запряженная парой лошадей. Останавливается на том самом месте, где обычно барон в присутствии моей матери два раза на неделе делает по три глубоких затяжки. А теперь, стало быть, целая карета, а за кучера Вильмко Янко, бывший шахтер, который из-за хрипучих легких перелез на поверхность земли. То, что ранее сидело в этой карете, теперь сидит в вагоне второго класса, следующем на Вайсвассер, и подъезжает к Гёрлицу. Это ее милость из замка Малая Лойя. Как говорят люди, сама-то она не из благородных, она дочь суконного фабриканта из Гродка и стала ее милостью только благодаря замужеству. Ее высокородный муж пал на войне. Разумеется, он был офицер, а вы как думали? Мужчины в Малой Лойе рассказывают, что им случалось играть с молодым господином, когда тот был еще мальчиком, и когда молодой господин однажды упал и разбился, у него потекла голубая кровь. Вот так-то!
Теперь имя его милости стоит на самом верху на черной мраморной доске памятника павшим героям, имя написано золотыми буквами, а имена тех, кто за ним следует, имена деревенских мальчишек, — серебряными буквами.
После героической смерти полковника господский двор мало-помалу приходит в запустение: от целой дюжины только и остались, что те две выездные лошади, которые стоят сейчас перед нашей лавкой.
Вильмко Янко делает у нас покупки. Он мне как-то помог управиться с ящиком для кроликов, когда я хотел перебраться к Цетчам. Теперь я решаю отплатить добром за добро и держу его лошадей под уздцы и чувствую себя польщенным, потому что мне выпал случай караулить полублагородных лошадей.
Для господской кухни Вильмко Янко закупает тряпки половые, швабры, песок марки Макс и Мориц, чтоб чистить посуду, жидкое мыло, и, не желая осквернять лавочным духом баронскую карету, он на господский манер укладывает покупки в маленькую дорожную корзинку.
За мою деятельность в качестве грума Вильмко предлагает мне и моей сестре прокатиться в милостивой карете. Мы залезаем в карету и величественно откидываемся на подушки, как делали при нас господа. Перед нами мясистый затылок Вильмко, сидящего на козлах.