Покуда мать и дедушка среди разъяренных стихий бьются над успешной доставкой на дом благословенного праздника, вечер кажется нам нескончаемо долгим, все равно как день перед Ивановой ночью. Отец ушел в трактир послушать, нет ли чего новенького, а главное, чтобы не видеть, какую дрянь приволокла к рождеству мать. Ханка ушла к соседям щипать перо. Младшие братья уже спят, сестра с ужасным насморком сидит возле печки и тихо плачет от мысли, что на мать могли напасть разбойники и тогда кукла, которую она хотела бы получить к рождеству, погибнет где-нибудь в снегу.
А детектив Кашвалла сидит у себя на сторожевой вышке и прислушивается. Она уже засветила фонарь, чтобы открыть ворота перед участниками рождественской экспедиции и украсить их прибытие хрипло-желтым керосиновым мерцанием и задушевным язычком пламени.
Я же занимаюсь выпиливанием. Лобзик я получил от матери год назад к рождеству с соответствующим наставлением: «Сможешь для родителев чего-нибудь красивенькое выпилить!» Это наставление наводит меня на мысль, что лобзик я получил не столько от деда-мороза, сколько от матери. Неуемная просветительская мания, владевшая этой достойной женщиной, вынуждала ее, делая подарок, все равно кому, мне или другим людям, одновременно сообщать, как им надо пользоваться. Позднее, когда я оказался в ряде наибеднейших обитателей развеселого арийского рейха, она, отправляя мне посылочку с салом либо окороком от домашнего забоя, непременно писала: «Чтоб было что класть на хлеб, но только не с утра пораньше, а лучше вечером».
Год назад я получил вместе с лобзиком одну-единственную пластину дерева с таким примечанием: «Вот выпилишь что-нибудь путное, мы еще купим». Единственная пластина очень скоро ушла на пробные работы, очередную я должен был раздобыть в Дёбене, в магазине скобяных товаров, где мой старший товарищ по школе учился на комирсанта. Звали товарища Эрнсте Коллоше, и, чтобы познакомить вас с ним, мне придется несколько отвлечься.
В босдомской школе было заведено, чтобы выпускники и выпускницы перед окончанием писали прощальные письма тем, кто остается, малышне. Одному богу известно, какой учитель некогда ввел этот обычай. В прощальных письмах содержались примитивные стишки, которые и по сей день можно найти в альбомах у школьниц. Сентиментальные рифмы чаще всего нимало не соответствовали истинному настроению выпускника, большинство уходящих было до смерти радо наконец-то избавиться от Румпоша, правда, чтобы года два-три спустя воскликнуть: «А все же в школе-то хорошо было».
Всего дороже в этих прощальных письмах были для нас картинки (нынче их называют облатки), которыми отправитель обклеивал конверт. Чем больше картинок, тем прощальнее письмо.
В тот раз конец учебного года пришелся на пасху. Выпускники со стопками писем мыкались в классной комнате, а мы, малышня, ждали на дворе, когда большаков окончательно выпустят с румпошевской мельницы.
Потом выпускники вышли к нам с таким видом, будто они уже находятся в какой-то другой жизни, до которой у нас еще нос не дорос. Щедрой рукой они начали раздавать направо и налево свои прощальные письма. Мы учтиво благодарили и подсчитывали наклейки, чтобы найти цифровое выражение для той меры любви, которую испытывает к тебе данный выпускник. Эрнсте Коллоше, тот, что позднее будет учиться в Дёбене на комирсанта, так и родился на свет большой и разумный, а потому никогда не станет разумнее. Он вещает, будто стоит на кафедре, и, прямо как пастор, простирает к нам руки со словами: «Теперьча они радоваются на картинки, а подросши, будут радоваться на стихи, которые мы написали в ихнее письмо».
Я вскрываю письмо, которое получил от Эрнсте Коллоше: картинок мало, стихи никудышные. Будь счастливый и здоровый, / Как на выгоне коровы — это на первой странице, а сзади написано следующее: Я до сей поры, однако, / Не носил такого фрака.
Этого вполне достаточно, отныне умственные способности Эрнсте вызывают у меня большие подозрения.
И вот спустя два года я отправился в Дёбен в магазин скобяных товаров за кормом для своего лобзика. Навстречу мне из-за прилавка воздвигся Эрнсте Коллоше.
— Чего вам угодно? — это он спросил у меня, девятилетнего мальчугана, который вдобавок учился с ним когда-то в одной школе. Чего уж он хотел, то ли запугать меня, то ли просто сам факт, что он намерен стать коммерсантом, напустил между нами облако тумана, и сквозь это облако Эрнсте не увидел, что перед ним стою я в коротких штанишках. Может, в скобяном магазине в задней двери тоже была дыра, сквозь которую шеф мог наблюдать за торговой деятельностью ученика? В ту пору я еще не знал, что на свете есть такие люди, которым всегда чудится, будто за ними следят глаза невидимого шефа. А вот Эрнсте Коллоше шагал с такими людьми в одном строю. Его поступки и помыслы отринули нашу сельскую жизнь с коровами дойными и яловыми, с курами — несушками и клушами, со свиньями раскормленными и тощими. Ученики-стеклодувы, возвращаясь по вечерам после работы к этой жизни, помогали отцам на бедняцких полях и в хозяйственных работах, тогда как Эрнсте Коллоше, даже придя домой, оставался в мире дебета и кредита, в мире закупочных и продажных цен; он и по праздникам не возвращался в наш воскресный мир, мир бабочек и танцевальной музыки. Отец, мать, братья, сестры, вся родня только о том и пеклись, чтобы никакое препятствие не помешало Эрнсте достичь высокого звания комирсанта.