А мне купеческая любезность Эрнсте показалась такой гадкой, что я вышел из магазина, не купив деревянную пластину, и, вернувшись домой, долго слонялся с растерянным видом, покуда дедушка не заметил мое состояние и не убедил меня, что мой лобзик справится и с планками от ящиков из-под маргарина, надо только вставить лезвие покрепче.
Планки от ящиков пользуются на селе большим спросом. Из них можно сколотить небольшой крольчатник или голубятню, можно шкафчик для инструмента и полки в угол. Распоряжается порожними ящиками моя мать. Она уступает их либо даром, либо за два гроша, в зависимости от чувств, которые внушает ей данный покупатель, чувства же в свою очередь зависят от его готовности совершать покупки.
На рождество того года, о котором я все еще продолжаю рассказывать, покупателям говорят так: «Нет, фрау Михаукен, ящиками служить не могу, они нужны нашему Эзау, он хочет выпиливать!»
Вот почему в тот вечер, когда сестра и бабусенька-полторусенька поджидают возвращения матери с дедушкой, я не примыкаю третьим участником к группе любопытных. Я не таращусь в пересыпанную снегом зимнюю тьму, я не вострю уши, как на охоте, чтобы раньше других услышать, как позвякивает постромками наш мерин. Я знай себе пилю — вжик, вжик, вжик! Моя пилка шустро вгрызается в ящик из-под маргарина, не уклоняясь от начерченных линий и стремясь уничтожить их как бы собственноручно. (Да, да, мы говорим в таких случаях собственноручно — последствия речевой ошибки: «„Персоль“ собственноручно отмоет ваше белье».)
Я выпиливаю письменный прибор для своего отца. Разве ему приходится так уж много писать в пекарне и на поле? Нет, чего нет, того нет, но мне ведь было сказано, что я должен что-то подарить отцу. Это принято в кругах, близких к Фобаху. А мать получит от меня доску для ключей. Ей, правда, такая доска без надобности, но что прикажете делать, когда образцы, присланные вместе с лобзиком год назад, требуют, чтобы я выпилил письменный прибор для красных и синих чернил, хорошенькую дощечку для ключей, а еще подставку в форме липового листка — для завтрака.
Чтобы мне не пришлось вторично возвращаться к тому периоду своей жизни, когда я занимался выпиливанием, лучше уж сразу поведать, как складывалась дальнейшая судьба предметов, изготовленных из ящичной древесины (выражаясь современным стилем). Одного из учеников на стекольном заводе я попросил раздобыть чернильницы для отцовского прибора, и частично испытал творческое удовлетворение, когда обнаружил, что чернильницы как раз входят в дырки, выпиленные мною. Я покрыл прибор мебельной морилкой и залил в чернильницы красные и синие чернила. Отец был растроган и решил опробовать новый прибор. Красные чернила пришлись ему по вкусу, и он заявил, что отныне будет писать только красными чернилами. Моя мать усомнилась, а точно ли красные чернила и есть тот живительный сок, который побуждает писать даже людей, не охочих до этого занятия. И она оказалась права. За год чернила высохли, а на следующее рождество мать взяла прибор и переставила в кукольный домик моей сестры как отхожее место на две персоны.
Да и материной дощечке для ключей довелось играть в жизни другую роль, нежели та, которая была ей уготована. Судьба предметов, созданных человеком, неотличима порой от судьбы самого человека. Творец всего сущего производит человека на свет и загоняет в пограничные регионы своего творения, ибо ему желательно, чтобы он (не творец, а человек) сам малость подзанялся творческой деятельностью, на любительском уровне, так сказать, и вот человек, оснащенный этим внутренним призванием, с трогательной наивностью вступает в так называемую действительную жизнь, не ведая, что там уже полно людей, которым позарез нужно его волеизъявление, и что властолюбцы ждут не дождутся, когда его можно будет отловить и употребить для собственных нужд.