То, что я, будучи творцом, произвел на свет в качестве доски для ключей, было использовано моей матерью для собственных нужд как вешалка, на которой она развешивала свои накладные косы и пелеринку, чтобы причесываться. По будням на этой доске висела ее воскресная коса, а в воскресенье — уже изрядно облезшая будничная коса, известная также под названием фальшивый Вильгельм.
Подставке для завтрака в большей мере удалось осуществить свое жизненное призвание. Чему были свои причины. Все без исключения фабриканты, даже помешанные на барыше главы концернов, так и норовят производить на сторонних наблюдателей, названием своей фирмы, к примеру, впечатление семейственное и патриархальное. Вдобавок они обзаводятся гербами и фирменными знаками. «Благовонное жидкое мыло фирмы Ануналетай». Монополия на маргарин принадлежала в те времена голландской фирме Ван дер Берг: Чистый Как Золото Маргарин Ван дер Берг.
Для своей сестры Маргариты я выпилил дощечку таким образом, что на ней остались только слова Золото Марга. Сестра сумела высоко оценить мою выдумку. Да, я был смекалистый паренек, а главное, был наделен даром удивляться на себя самого, и можно только поблагодарить этот мир за то, что мое удивление, когда я достаточно подрос, уступило место умеренному скепсису.
Рождественские товары, привезенные матерью и дедушкой из гродской экспедиции, криком кричат, требуя покупателей. Моя мать слышит эти крики и две ночи сидит с карандашом, надписывая цены на этих фиговинах, как их презрительно называет отец. Цены всех товаров она держит в голове, всех до единого, но жандарм приказал разметить товары, а приказ есть приказ.
Так надвигается третья ночь, которую мать проводит без сна, в бурной деятельности; она занимает под свои нужды большую хлебную полку, украшает ее съедобными игрушками и оформляет витрину на рождественский лад. Нам, детям, строжайше запрещено подсматривать за ее рождественскими хлопотами даже и в замочную скважину. Мы повинуемся. Я до сих пор терпеть не могу подсматривать в замочную скважину, и, когда разные деятели этого от меня требуют, я просто-напросто отворачиваюсь.
Три ночи подряд мать плетет рождественские сети, но вместо поплавков украшает их елочными шарами и обвешивает мишурой и золотым дождем. Наутро после третьей ночи нам дозволено перед школой полюбоваться рождественскими украшениями, что представляется мне весьма справедливым. Неужто каким-то чужим детям быть первыми и высмотреть все как есть у нас из-под носа?
В ходе дня набирает силу неотвратимый рождественский скандал между родителями:
— Пять крепостей, и при них ни одного солдата? Ты каким местом думала? — спрашивает отец. Как ветеран славной пятьдесят второй, он решительно возражает, чтобы крепости продавались без солдат.
— Это сказочные за́мки! — упорствует мать. — Не видишь, что ли, розы вдоль ограде?
— Это ты не видишь флаг на башни.
Мать пугается и несколько секунд хранит молчание. Отец тем временем охаивает кукольные домики без кукольной мебели.
— Домик себе любой шахтер и сам выпилит. — Вот обстановку, маленькие там шкафчики или ночные посудины мать должна была закупить.
— Домики выпиливать? — переспрашивает мать. — А я им ни единой планочки не дам.
— Давай уж сразу выкладывай, что ты еще напридумаешь, — говорит отец.
Слово за слово, упрек за упреком, пока отец не хватает одну из крепостей и не швыряет ее об изразцовую стену. Сперва одну крепость, потом таким же манером другую, как было в тот раз, когда отец не мог найти свою мисочку для бритья.
В результате — очередная смерть матери.
И поскольку время приближается к рождеству, а в дело замешана лавка, мать и после воскресенья какое-то время настроена непримиримо. Ей надо принимать меры предосторожности: если она помирится с отцом до вручения рождественских даров, у них еще останется время для второго скандала в ту самую минуту, когда отец увидит и узнает, сколько денег она ухнула на подарки.
Мы, дети, все время ходим по дому втянув голову в плечи, косимся на мать и читаем у нее на лице: «Мы еще посмотрим, чья возьмет!» Видим мы также, как целый день на лице у отца под рыжеватой щетиной перекатываются желваки, что предвещает новые приступы бешенства. Или, может быть, отец перетирает зубами упреки и проклятия, чтобы избежать очередной стычки?
После школы мы с сестрой сражаемся за право помогать в лавке. В окружении золоченых орехов, цветной ваты, золотого дождя, мишуры и тому подобных многокрасочных и невинных атрибутов рождества мы чувствуем себя надежно укрытыми от грядущих семейных бурь. Непривычные, вызывающие неясную тоску ароматы поселились в нашей лавке. Запах лака и медовых пряников, запах шоколада и хвои; даже вата и та источает свой собственный, одной ей присущий аромат, от книжек с картинками пахнет печатной краской, и у клея, которым покрыты переводные картинки, тоже свой запах. Запахи один подле другого, запахи один над другим, запахи один сквозь другой, но к празднику все они будут распроданы вместе с пестрядью, которая их источает.