Позднее, когда мой отец выступит с заявлением, что именно наши семейные скандалы привели к созданию окружного суда в Гродке, он заявит также, что дедушка приплюсовал сумму, затраченную на покупку кареты, к сумме, некогда одолженной им нашему отцу на покупку всего заведения в Босдоме. Правду говорил отец или нет, установить невозможно, потому что он не знает, какую сумму денег взял у дедушки взаймы, и еще потому, что он так и не удосужился их вернуть. Поскольку дедушка в одна тысяча девятьсот сорок пятом году, после второй большой войны, умирает, прожив на свете девяносто один год с небольшим, и поскольку мой отец умирает лишь тридцать шесть лет спустя, на девяносто третьем году жизни, он оказывается в более выигрышном положении и может не чинясь живописать правнукам злокозненный нрав прадедушки, а занимаясь этим самым живописанием, никогда не забывает присовокупить, что, мол, прадедушка очень любил делать подарки, платить за которые приходилось ему, моему отцу. Вот так-то!
Не могу я умолчать также и о том обстоятельстве, что моя мать с младых ногтей мечтала разъезжать в карете. Эта настоятельная потребность возникла в те времена, когда дедушка служил выездным кучером у строительного советника, масона Зильбера в Гродке. Господа ежегодно отправлялись летом на воды, а чтобы у лошадей за время их отсутствия не началось воспаление копыт, дедушка обязывался регулярно их выезжать. Он запрягал лошадей в карету и возил свою Ленхен на прогулку. Впрочем, в тот период, когда род Маттов шел войной на род Кулька, мой отец утверждал, будто мой дедушка катал не только свою Ленхен, но и других людей, за деньги, между прочим.
Теперь займемся каретой. Если не изложить хотя бы в общих чертах ее судьбу, хроника нашего семейства будет неполной. Раз я вызвал ее, как говорят иллюзионисты, мне и надлежит позаботиться о том, чтобы она снова исчезла. Этого требует жизнь.
Цвести дано не только цветам, цветут также кареты, дома и прочие вещи. У каждого есть свой приход и свой уход.
Выясняется, что карета чересчур тяжела для одной лошади, но по две лошади стояло у нас на конюшне лишь в те благословенные времена, когда дедушка и отец, проходя некий отрезок жизни рука об руку, сообща барышничали на ярмарках. Когда дедушка отвратил свой лик от конеторговли, выяснилось, что в одиночку моему отцу не суждена торговая удача. Короче говоря, золотая карета материных снов на наших песчаных дорогах — это мука мученическая для одной лошади.
Карета праздно стоит на гумне, стоит и мешает, ее надо выкатывать, когда свозят зерно нового урожая, потом ее снова закатывают и снова выкатывают, когда начинается молотьба. Туда-сюда, сюда-туда.
Моя мать изготавливает чехол из ткани, которая идет на фартуки, красиво расшивает его по краю крестом и укрывает свою карету. Чтоб защитить ее от половы. Для матери карета становится своего рода сервантом на колесах.
Истинными потребителями кареты делаемся мы, дети, а именно по дождливым дням, когда нельзя играть во дворе. Мы снимаем с нее чехол, мы запрягаем в нее воображаемых лошадей и разъезжаем то как господин барон и госпожа баронесса, то как Шветаш с Зайделем, разъезжаем по странам, где вам в жизни не бывать.
Для отца и дедушки карета — это предмет, потребный для разжигания гнева в одном и контргнева в другом.
— Вот уж дерьмо так дерьмо! — восклицает отец и просит мать по-хорошему, а то и по-плохому продать это чудище, но тут же встречает отпор со стороны клана Кулька.
— Продать отцово подаренье? Да ни за что, по крайности пока он жив! — заявляет мать.
Так она и стоит, наша карета, так и стоит, несмотря на чехол, ее обгладывает время и разъедает моль. А она все стоит, она все стоит, пока, уже в конце второй большой войны, незнакомые люди не помогают ей найти свое назначение. В одно прекрасное утро карета становится на колеса и уезжает прочь со двора. Хлопая на ветру дверями, гумно выражает этим хлопаньем свое сожаление по поводу того, что не уберегло нашу карету. Я же доказываю себе, что карета приняла участие в марше на Берлин. Что в ней развозили раненых солдат по госпиталям, вот что я себе доказываю. Однако моя мать с ее ненасытной душой ухитрилась пользоваться каретой до конца жизни, ибо каждый раз, когда она предавалась воспоминаниям о прошлом, карета позволяла ей глубоко вздохнуть и промолвить таковые слова: «Ах, как подумаю про тую чудную карету, что у меня была!..»