Дядя Шипка рассказывает, как они потерпели кораблекрушение у берегов Африки, и как у него там сразу установились контакты с местным населением, поскольку он владеет английским, и как мамбуты, все сплошь многоопытные inglish-spieker,[13] с ним тотчас подружились, и как он безо всяких трудов мог жениться на дочке ихнего вождя, и женился бы, право слово, не зови его дорога все дальше и все вперед. Неш ему было из-за бабы опаздывать на Скагерракское сражение? В подтверждение того, что он действительно жил среди негров, дядя исполняет песню, которой научили его мамбуты: Виде-виде-вейя, поет дядя, эйя-попейя, виде-виде-вей, хейя-попей. Если перевести эту песню на английский, а с английского на немецкий, она, по словам дяди, будет означать следующее: Эгей, матрос, пей — не горюй, / Эгей, матрос, меня поцелуй. Тамошние девчонки нам все уши прожужжали со своим «Виде-виде-вейя».
Удивительный, фантастический мир лжецов! Но тут в него грубо вторгается действительность: шум, доносящийся со двора, перекрывает шум застолья и погребает под собой Nigger-Song дяди Шипки. Гости снова бросаются к окнам, но во дворе уже царит мир и спокойствие.
А что же произошло? Выяснение обстоятельств происходит на кухне, под скворчанье недожаренного карбонада: Ханка была в прачечной и приглядывала за тем, как поспевают последние колбасы, а мой отец, по его словам, оказывал ей поддержку.
— Чего тебе запонадобилось у ей поддерживать? — инквизиторским тоном осведомляется мать.
— Запонадобилось не запонадобилось, а какого черта старуха за мной шпионничает? — отвечает отец.
В ходе своих наблюдений детектив Кашвалла свалила в прачечной с подоконника цветочный горшок. Кашвалла утверждает, что ничего она не сваливала, никаких горшков, а свалил его Ленигков Юрко, между протчим, ен-то и шпионничал. Откуда бабусеньке сие известно? Нешто ей уже нельзя выйти на двор до ветру?
Исполненный праведного гнева, отец ей категорически это запрещает.
— Скажешь, мене лопнуть? — интересуется Кашвалла.
Кашвалла, конечно, говорит глупости, отец тоже говорит глупости, но, несмотря на это или, может быть, именно поэтому, разгорается семейный скандал:
— Чего ей запонадобилось отливать водичку, когда я на дворе? — спрашивает отец. — И чего запонадобилось Юрко Ленигку на нашем дворе, когда ему медведь на ухо наступил?
— Юрко Ленигк пришел колядовать, — поясняет мать.
— Непорядочно! — бранится отец, имея в виду, что это нарушает порядок. — Ленигки получили свой котел с колбасой или, скажешь, не получили?
Я вынужден подтвердить, что доставил соседям колбасный котел. Загадочное происшествие не становится менее загадочным даже после непродолжительной смерти моей ревнивой матери.
Пауле Шипка, уже изрядно набравшись, замечает:
— А вот у негеров такого быть не может, потому как у них и окон-то нет.
— У искимосов их, промежду протчим, тоже нет, — ввертывает дядя Филе, демонстрируя свою начитанность. Отец бросает на Филе такой взгляд, будто он только что обнаружил его присутствие за праздничным столом.
— А тебе здесь чего занадобилось?
Бабусенька-полторусенька поспешно уводит своего любимца из-за стола к себе в комнату, в безопасность, за дядей Филе уходит в ссылку и Вернер, мальчик из Берлина.
На несколько дней мир в семье нарушен. Прежде чем лечь, я выхожу из дому, и меня рвет прямо у забора. После этого я надолго остаюсь в постели: во мне бесчинствует отварная грудинка, как некогда табачный раствор. Впрочем, даже и так хорошо полежать на самом берегу семейной жизни, издалека прислушиваясь к шуму прибоя.
Вдруг проносится слух: в Босдоме будет второй учитель. Говорят, после войны дети очень размножились.
— Мама, дети ведь не могут размножаться?
— Ну и что? Так говорят.
— Мам, зачем тогда говорить неправду?
— Отстань, мне в лавку пора.
В лавке говорят, что дети размножились, потому что мужчины пришли с войны. А вот у нас прибавилось двое детей, когда отец еще лежал в окопе. Каретник Шеставича утверждает, что после войны больше рождаются мальчики, чем девьки. «Потому как армии нужон приполн, на случай ежели враг опять к нам воевать полезет».
Благодаря появлению второго учителя Румпош, помимо того, что он директор школы, делается еще и первым учителем, первый учитель босдомского народа.
Второго учителя называют учителем, хотя он еще не взаправдашний учитель. Чтобы стать учителем, ему надо еще сдать два экзамена. С педагогической точки зрения он, по словам фрау Румпош, пока еще только соискатель учительского места, и пусть люди это знают и не путают должность новичка с должностью ее мужа.