Но теперь вернемся к нашему празднику. Впервые после войны в Босдоме должна быть карусель — мы-то говорим курасель — и палатка для игры в кости. Этого желает правление, чтобы дети, народившиеся за войну, не прошли конфирмацию, так и не повидав курасели. Рыботорговец из Дёбена — мы называем его Оалекеном — тоже должен принять участие в торжествах.
Юбилейный комитет в лице Фритце заявляется к нам, сидит на кухне, пьет, подняв пивную кружку как скипетр, и внушает моей матери, что не мешало бы и ей поприсутствовать во время праздника на площади Четырех лип с выпечкой и прочими сладостями. Внушение сильно смахивает на приказ, я бы даже сказал, на угрозу: «Коли-ежели вы не захочете, мы у вас покупать перестанем, на вашей лавке свет клином не сошелся». Черные угрозы такого рода неизменно омрачают небосвод моего детства. «Разговаривайте с людям вежливо, — внушают нам родители, — не то они к нам в лавку не придут и мы все помрем с голоду».
Моя сестра и я то и дело кланяемся и шаркаем ножкой, мы здороваемся с каждым встречным, попробуй не поздоровайся — брани не оберешься, вот почему мы предпочитаем здороваться на улице и в поле со всеми подряд, будь то сгорбленный старичок или огородное пугало. Мы знай себе здороваемся: «Здрасте! Здрасте!» Лавка, лавка, лавка!
Мысль о том, что мне придется умереть с голоду, если люди перестанут у нас покупать, родители внедрили глубоко в мою душу. Но по науке никакой души нет, а если я скажу, что родители вогнали страх мне в кровь, это тоже будет ошибочно, потому что там, где речь идет о крови, рукой подать до расы, как полагают некоторые премудрые критики. Значит, страх умереть с голоду был загнан мне в психику, так, что ли? Но существует ли психика, если не существует душа? Да или нет? Нет или да? Если ответ будет отрицательный, значит, с точки зрения естественных наук психологи не более как фантасты.
Внушенный мне родителями страх, что мое существование целиком зависит от благосклонности ближних, сопровождал меня до зрелых, до писательских лет, ибо и остальные старшие неукоснительно освежали его. «Помни, — талдычили мне, — все, что ты пишешь, ты пишешь лишь благодаря мощи Союза по установлению социальной справедливости. Ты живешь на деньги рабочих!» И я был отменно вежлив с товарищами по союзу, даже когда они говорили мне что-нибудь обидное, и я был приветлив с моими читателями и отвечал на их письма, даже на самые гнусные, даже на те, где меня поливали грязью. И я учтиво отвечал на приветствия, и я во всем повиновался своим читателям, пока моя возлюбленная не начала дразнить меня, обзывая невротиком нижнесилезской выпечки. И наконец ценой усилий, потребовавших два-три года, я избавился от страха умереть с голоду, которым некогда отяготили меня родители, превратив в такого же раба их лавки, как и они сами.
Но теперь давайте вернемся к Душканову Фритце. Фритце должен раздобыть на лесопилке доски, должен нарубить в лесу жердей. Для площади, где состоится гулянье, нужны столы и стулья. Фритце должен объездить округ, посетить правления других велосипедных ферейнов и убедить их вместе с рядовыми членами принять участие в босдомском празднестве. Это необходимо, потому что трактирщица Бубнерка желает знать, сколько ей заказать бочек пива, чтобы потом не опростоволоситься.
Первые люди, которые появляются на месте будущего гулянья, свидетельствуя, что Иванов праздник из теоретической стадии шагнул в практическую, — это владелец карусели, именуемый нами Фриц-Курасельщик, и его семейство. Он прибывает с жилым фургоном и с багажным фургоном, а багажный фургон — это та почка, из которой впоследствии огромным цветком среди площади произрастет карусель.
У нас дома тоже радеют об успехе праздника. Родители изъясняются друг с другом в повышенных тонах. Тончайшая пленка отделяет их разговоры от семейного скандала. Сколько пирожных должен испечь отец? Стоит пойти дождю, и дальние ферейны на праздник не явятся, и нам придется две недели подряд есть одни пирожные. Мою мать это не так уж и пугает. Она подбадривает отца:
— Ты никак хочешь поставить на площади палатку без пирожнов?
Но моего отца именно это выводит из равновесия. Он не желает две недели питаться одними пирожными, как не желает и предстать перед людьми трусоватым торговцем. Общественное мнение — божество моего отца; спастись от него, и то ненадолго, он может лишь с помощью приступов безудержного гнева.