У прицельной стенки нашему брату приходится задерживаться, чтобы собрать пустые гильзы от шестимиллиметровых пуль. Такие гильзы — излюбленный предмет мены и торговли… За две гильзы дают один стеклянный шарик, а за десять — рогатку, которую не стыдно показать людям. Существуют и другие возможности применения патронной гильзы, которую у нас принято называть капсюлем. Пустую гильзу можно набить пистонами, положить на рубочную колоду, ударить тяжелым молотком либо тупой стороной топора, и получится такой взрыв, что хоть куда, правда не совсем безопасный.
А Франце Будеритч, как-то раз насадив себе пустую гильзу на один из передних зубов, улыбается медной улыбкой и утверждает, будто у него теперь есть золотой зуб, а значит, и сам он благородный, как фон-барон. Три дня спустя зубной врач в Дёбене вырывает баронство изо рта у Франце.
Тем временем мы уже покинули праздничную площадь и сделали очередной привал, и не где-нибудь, а перед дверью нашего дома. Возле нашего дома — самый гладкий во всем Босдоме участок дороги. Гладкостью своей он обязан нашей лавке. Покупатели утоптали и разровняли его, а ровная площадка перед витриной — достижение местной ребятни, они любят там топтаться, мечтая о предметах, которые они не прочь бы заиметь. И вот на этом участке дороги, гладком как ток, разыгрывается соревнование Кто медленней. Рано утром, покуда наши велосипедисты, насвистывая как воробьи и барабаня как дятлы, ехали с побудкой по селу, Душкан Фритце, он же юбилейный комитет, задом прошел вдоль нашего фасада, раз прошел, два прошел, и каждый раз вел каблуком линию. Правда, линии получились не такие параллельные, как следовало бы, но сами они в этом не виноваты, а виноват их создатель, который уже давным-давно обретается в другом месте. Возложенные на него функции гоняют его по всей площади. Функции, они всегда подгоняют функционеров. Но полупараллельные линии перед нашим домом вынуждены терпеть насмешки прохожих и не могут сказать ни слова в свою защиту, потому что их создатель при сем не присутствует.
Итак, пошла в дело трасса, намеченная каблуком ботинка. Велосипедисты должны со всей доступной им медлительностью проехать по коридору, образованному двумя линиями, и кто проедет медленнее всех, тот и победил.
Судьей в соревнованиях на медленность выступает Христиан Купковых, на редкость порядочный человек, который даже возвращает яйца, если соседские куры снесутся у него на участке. В правой руке Христиан держит развернутый белый платок, он стоит, широко расставив ноги, у начала колеи, крутит платок у себя над головой, нагибается, и, когда платок опустится у Христиана между ногами, велосипедист, которого до той поры удерживали в равновесии два секунданта, должен нажать на педали.
Гонки наоборот привлекают тех участников гулянья, которые хотели бы малость отдохнуть от шума и суеты. Правда, шарманка посылает им вслед очередную порцию музыки, но зато им не приходится теперь вертеть головой то налево, то направо и они могут до глубины души углубиться в медленную езду.
— А медленно оно потяжельше будет, как быстро, — говорит старый Мето, который в жизни своей ни разу не садился на велосипед. Разрешившись этой репликой, Мето утирает каплю под носом, получившую у ребят название счетчик-стометровщик: молва утверждает, будто через каждые сто метров капля под носом у Мето достигает тяжести, необходимой для того, чтобы упасть и слиться с землей.
Переднее колесо велосипеда при медленной езде ежеминутно сворачивает то налево, то направо. Участники с превеликой осторожностью нажимают на бендаль, чтобы продвигаться как можно медленней и чтобы не кувырнуться в мертвой точке. Кто невольно спускает ногу с бендали и валится на бок, для того заезд тю-тю, окончен, тот должен еще раз выкладывать денежки, если, конечно, намерен продолжать. Да, детки, этот кукиш и без денег купишь. Ни в каком другом месте, ни на стрельбище, ни при игре в кости, ни возле крутящейся птицы, зрители не охают так громко, как при соревнованиях на медленную езду, некоторые женщины прямо-таки стонут, потому что их муж уже третий раз выкладывает вступительный взнос, другие стонут из симпатии к одному какому-нибудь участнику либо из антипатии к другому.
Моя мать с тоской вспоминает свою велосипедную пору. Она и сама бы в охотку тряхнула стариной, но под рукой нет никого, кто вместо нее согласился бы следить за птицей. Мой отец находит, что у орла дурацкий вид, для него все это, вместе взятое, — гуано. А у Полторусеньки голова начинает кружиться, когда ей велят зенки пялить на это кружилище.