Победителем в медленной езде становится Шецканов Эрих, наш кларнетист и общий любимец; по будням он работает в шахте, по воскресеньям стрижет босдомских мужчин. Все от души рады его победе. В награду он получает печатный диплом, который Душканов Фритце выписал аж из Лейпцига. Диплом украшен печатным же хороводом из велосипедистов. В центре этого хороводного венка написано: «Настоящим удостоверяется, что такой-то и такой-то занял первое место в медленной езде на велосипеде». Ниже печать и подпись председателя. Сгодится на всю жизнь.
Диплом занимает свое место в рамке на кухне у Шецканов, которая одновременно служит и парикмахерским салоном. У кого на голове еще осталось чего стричь, может им любоваться, и Эрих все время вынужден пригибать голову клиента, потому что тот непременно водит глазами по высокой награде, желая сосчитать число велосипедистов, которых художник-оформитель вплел в свой декоративный венок. Да, детки, вот это были времена, вам и не снилось…
Отец уже заявил во всеуслышание, что не желает предстать перед людьми хозяином ярмарочного балагана, он-де не затем на свет родился, и шажок за шажком отец пятится подальше от киоска. Как владелец торгового предприятия, он должен заботиться не только о поедателях конфет и пирожных, но и о покупателях хлеба. На что это будет похоже, если он, член велосипедного ферейна и ветеран пятьдесят второй, не пошлет в мишень ни единой пули, ну и поразмяться за кеглями он ведь тоже должен или, скажете, не должен? На киоск он поглядывает издали. Сегодня его вполне устраивает, что бабусенька-полторусенька, будто карликовая курочка, шмыгает взад и вперед, помогая матери ублажать сладкоежек. Вдобавок у него есть прекрасная отговорка: «Прикажете мне торговать возле этой старухи? Да ни в жисть!»
Доставку очередных партий товара от дома до ларька осуществляем мы с сестрой: коробку пирожных «мавританская голова» и коробку венских слоек, коробку мятных лепешек и коробку леденцов. Чтобы было не так скучно, мы изображаем канатную откаточную дорогу в шахте; когда мы, неподмазанные вагонетки, встречаемся на полпути, мы взвизгиваем, то есть скрежещем, и еще мы наезжаем на дедушку, если тот не догадался, что мы вагонетки. Сам дедушка подносит в заплечной корзине берлинские пончики. Мне велят принести для матери стул из кухни. Будем надеяться, что стул влезет в вагонетку. Мать не понимает, о чем я толкую. «Мозоли, мозоли!» — причитает она и продолжает торговлю уже сидя, а мою сестру и меня она превращает как бы в удлиненные руки. Сестра стоит от нее справа, я слева: «Марга, дай сюда детский подарок! Эзау! Сахарную палочку! Да поживей!»
Народ покупает без передышки. Обесценивание денег, инфляция, которую я уже поминал, набирает все больший размах. Маленькие люди лишь с трудом могут осмыслить происходящее. «Деньги пришли в движение», — объясняют им, но они, веря в закон жизни, отвечают: «Однова задвигались, вдругорядь остановятся» — и еще: «Купляй, сынок, купляй», «Ешь, дочка, ешь!»
Наивная часть моей матери, та, в которой обитает ее ненасытная душа, словно во хмелю. С неземной улыбкой на устах сидит она перед картонной коробкой. Коробка эта размером с ящик для угля и доверху полна денежных бумажек. Это уже вторая коробка, набитая бумажками. Первую дедушка, как главный попечитель, уже отнес домой. Мой отец — для прилику — наведывается к ларьку, чтобы посмотреть, необходимо ли его присутствие за прилавком.
— Ты хоть когда видел такую кучу денег? — спрашивает мать.
Наивная женщина! Через каких-нибудь одну-две недели из ящика улетучится по меньшей мере четверть его стоимости, а она не заметит этого даже при закупке новой партии товаров. Как вам уже известно, она не умеет считать в прямом смысле этого слова, ибо ко всем ее торговым операциям непременно примешиваются чувства.
Но и велосипедный ферейн за все деньги, собранные теперь со стрелков, на будущий год сможет купить только коробку шестимиллиметровых патронов. Вот Бубнерка, та думает, что она страсть какая ушлая: еще до того, как у нее кончились запасы пива, она звонит в дёбенскую пивоварню, и к вечеру того же дня ей доставляют целый фургон, который она сразу оплачивает наличными. Значит, Бубнерка не потерпит убытка, во всяком случае, в ближайшие дни. Три-четыре дня подряд она может гордиться званием деловой женщины, которой пальца в рот не клади, но позднее пиво подкиснет и помутнеет, и тогда Бубнерка окажется ничуть не умней, чем моя мать.