Ночи по соседству с Ивановым днем поздно наступают и не задерживаются. Учитель шугает детей с площади. Одни послушно бегут домой, другие ныряют в кусты позади Ноаковой риги, чтобы по меньшей мере глазами урвать еще кусочек праздника.
Каруселью завладели теперь деревенские парни и подвыпившие велосипедисты. Парни крутятся со своими девушками по двое на одной лошади. Пережиток рыцарских времен. Карусельщик не больно приглядывается, главное дело — они заплатили, ну и пусть катаются как хотят. Велосипедисты скачут сквозь вечер, и за плечами у каждого развевается шарф, и снова и снова они попадают в точку, с которой началось вращение; двадцать, тридцать, сорок раз подряд, как заблагорассудится карусельщику. Август, где кудри твои золотые…
Дедушка торопит, он хочет разобрать ларек и велит матери укладываться, но мать сидит в полном упоении возле ящика с деньгами и безотрывно созерцает огромный светящийся цветок — карусель.
— Еще пару оборотов, — просит она.
Когда сеанс заканчивается, парни спрыгивают с коней и покупают шоколад для своих девушек, намекая этой возбуждающей коричневой массой на сладость любовных утех. Покуда этот многолепестковый цветок вращается, мать улетает мыслью в те сферы, где поэты собирают нектар для своих творений, но, едва шарманка начнет прокашливаться перед исполнением очередного шлягера, у ненасытной материной души опадут крылья и она рухнет туда, где блестит смазочное масло коммерции.
Наконец дедушка перестает внимать уговорам и срывает с ларька брезентовую крышу. Но мать вовсе не считает себя изгнанной. Пусть теперь сияние звезд на небе Ивановой ночи благословит ее сидячие труды.
Пока не зажгутся звезды, мы оба, моя сестра и я, можем пособлять при торговых операциях, после чего мы должны вспомнить, что мы — хорошо воспитанные дети. А хорошо воспитанным детям не место среди пьяных велосипедистов, отпускающих сальные шуточки парней и пронзительно взвизгивающих девиц. Бабусенька-полторусенька должна проследить, чтобы мы легли в постель у себя наверху. Еще какое-то время я наблюдаю, как пляшут светлячки за окном в маленьком яблоневом садочке. Светляков тоже взбудоражил праздник. Где-то вдалеке какой-то парень под шарманку поет: …Я сердце в Гейдельберге потерял… Видно, на сегодняшний вечер этот парень остался ни с чем и хочет утешить себя песней, а вдобавок малость прихвастнуть, потому как кто же это из босдомцев бывал в Гейдельберге? Разве когда лежал раненый в госпитале.
Что еще произошло в Иванову ночь, я по кусочкам узнаю в последующие дни. Вы даже и представить себе не можете, как впечатляюще все это рассказывается у нас дома, как натуралистично, как правдиво! И какой богатой мимикой сопровождает бабусенька-полторусенька свои донесения! Вы и не знаете, какой тоскливый вид может быть у моей матери, как она не перестает тосковать и кручиниться, как тоскливо глядит по сторонам, покуда ее не расспросят, покуда не выведают причину ее тоски-кручины и не поволокут дальше уже вместе с ней груз этой тоски. Лишь тогда она сможет вздохнуть:
— Вот теперь мне вроде как полегчало!
Итак: в Иванову ночь дед с бабкой относят нераспроданный товар и части торгового лотка домой. Моей матери не под силу даже отнести домой вторую коробку, наполненную бумажками инфляции. Ох, мозоли, ах, мозоли! У Ханки нынче выходной, она на танцах. А мой отец, ему-то кто велел танцевать? Его место за стойкой, он должен отпускать людям пиво, иногда сам опрокидывать кружку-другую, одновременно поглядывая на танцующих.
Моя мать празднует благополучное возвращение и варит себе кофе, без цикория, без добавления солода, из чистых зерен. Она заливает холодную воду в деревянный чан, чтобы охладить горящие ступни и мозоли. Она съедает пять пончиков, несколько кусков пирога и две-три венских слойки. Ну, разумеется, она ждет отца, но она вполне понимает, что, торгуя пивом, надо разок-другой выпить за здоровье клиентов. Тем более что она на это неспособна, хотя бы через свои мозоли. Дома — это значит дома. И мать переходит к очередному наслаждению: она высыпает деньги, много-много денег, из обеих коробок на диван, а сама садится посредине, как наседка в свежую подсыпку. Она сортирует бумажки, складывает в пачки и при этом приходит во все больший азарт. Ее лицо заливается легким румянцем. Бумага, на которой отпечатаны цифры, действует на нее так же, как покрытые буквами страницы романов Хедвиг. У романов этой серии такие волнующие заголовки: Что бог сочетал, того человек да не разлучает… Читая такие романы, мать дрожит всем телом и, будь даже время далеко за полночь, непременно хочет узнать, удалось ли влюбленным соединиться, пойдет ли невеста к венцу с фатой, невзирая на свое не совсем безупречное прошлое. А вот в Иванову ночь мать хочет узнать, сколько заработала денег. Она никогда не говорит о доходах, она, как нам уже известно, говорит о заработке.