Но матери не удается узнать, как велика сумма ее праздничных доходов, — бабусенька прерывает ее подсчеты:
— Ленка, Ленка, ежели хотишь что услышать, о чем ты не думала не гадала, поди к дверце и приложись к ей ухом.
Моя мать не может заставить свои горящие ноги сделать хотя бы один шаг, но бабусенька не отстает.
— Ежели кто своим ушам не услышит, тот мне веры не даст! — твердит она и выволакивает мою мать на темный ночной двор. У нашего овина есть ворота и еще маленькая боковая дверца, так вот эта самая дверца чуть приоткрыта. Не исключено, что именно бабусенька-полторусенька малость расширила и усовершенствовала подслушивающее устройство. Помещение за дверцей именуется закромом. В закромах в зависимости от времени года лежит либо солома, либо сено; в настоящее время там лежит свежее душистое июльское сено, а на сене лежит мой отец. Первая версия матери — положительная для отца: он улегся, чтобы протрезвиться, но потом она видит во мраке Ханку, которая в цветастом нарядном платье стоит перед отцом на коленях, и слышит, как отец укоряет девушку:
— Ты мене изменила, ты мене изменила.
Еще мать слышит, как Ханка оправдывается:
— Нет, Генрих, я тебе не изменяла! Чего мне было делать-то? Он мене пригласил. Я и то думала, сигареты он в нас покупает, пиво он в нас покупает, чего мне было делать-то?
— Это он-то! — бормочет отец. — А кто подбил моего вяхиря?! Вот с кем ты меня обманывала!
— А потом, — это уже бабка говорит, — там еще чегой-то чмокало.
— Значит, она его целовала, — замечает мать.
— Насчет целовала не скажу, а уж облизывала — так это точно.
Вот извольте выслушать все это и не схватить родимчик, если, конечно, речь идет о младенце.
Впрочем, моя мать тоже получает родимчик. Во дворе чересчур грязно, всюду лежит куриный помет, поэтому мать дотаскивается до пристройки к пекарне и лишь там падает замертво. Бабусенька вопит и причитает так пронзительно, как умеют только плакальщицы, которых много лет спустя мне доведется услышать на окраине Тбилиси. Ханка, не подозревающая, что ее поймали с поличным, спешит на помощь, но тут разгневанным божеством семейного очага возникает дедушка и изгоняет ее.
— Не прикасайся к моей Ленхен, грязная свинья!
На сей раз смерть моей матери даже и после ее окончания не ведет к перемирию с отцом, даже и через несколько часов, даже и через несколько недель, даже и бог весть через сколько недель.
На другое утро в лавке понедельнично дребезжит усталый колокольчик. Босдомцы вытряхивают из своих перышек праздничный хмель. У нас то на кухне, то в пекарне, то где-нибудь в углу сарая вспыхивают перебранки, которые, однако, тут же прекращаются, стоит нам, детям, подойти поближе. В этот период уши у меня удлиняются до того заметно, что и по сей день могут служить для увеселения не слишком одухотворенных компаний.
Мой отец узнает, что его уличили. Он выгораживает Ханку, она в этом не виновата, она вообще ни в чем не виновата.
— Стал быть, это ты ее обольстил! — произносит мать с восклицательным знаком на конце и с некоторой толикой удовлетворения, я бы сказал, чисто литературного удовлетворения. Вот и у нас в доме произошло такое, что обычно происходит лишь в романах: супруг моей матери прибег к искусству обольщения.
Но жизнь по литературным образцам скоро обрывается, когда людей подпирает то, что они называют действительностью. Вот и в случае с моей матерью: чуток погодя она уже не испытывает готовности отречься от своего супруга. Она явно вознамерилась сохранить его для пробы еще на какое-то время, но предварительно надо до конца разыграть трагедию. В углу кухни мать и Ханка исполняют сцену ссоры, причем мать для этой цели пользуется возвышенным языком хедвиговских романов:
— Ужели ты не могла известить, когда он начал приступать к тебе с любовными авансами?
— Ничего он к мене не приступал.
— Но как же все произошло, отвечай, коль ты сохранила хоть остатки чести.
— Он мене просто целовал во всякие места.
— Тогда ты должна была известить, что он пристает к тебе с домогательствам!
— Больно надо, чтоб вы опять померли!
— Неужто ты не знаешь, что я немного погодя снова оживаю, нет, тебе, видно, по вкусу пришлись ласки моего супруга. Вот уж поистине я вскормивши змею у себя на груди.
С этого дня мать, решившая еще некоторое время попользоваться моим отцом, начинает работать над его оправданием и в кружке любительниц ската говорит таковые слова: «Представьте себе, фрау Румпош, его соблазнили, мужчины во хмелю, они, знаете ли, такие податливые».