У некоторых математиков и книгопечатников появляется благодаря обесцениванию денег новое занятие. Газеты рекомендуют содержателям лавок завести себе так называемые долларовые таблицы. Долларовые таблицы по своему виду похожи на железнодорожное расписание, они бывают разные, в зависимости от того, чем торгует лавка. Моя превосходная, вечно устремленная к оригинальным формам прогресса мать, приобретя таблицу для торговли колониальными товарами, снова мнит себя хозяйкой положения. Для нее и для меня таблица становится источником маленьких радостей. Нас тешит сознание, что мы заняты своего рода умственной работой. Если, к примеру, доллар сегодня стоит сорок тысяч марок, надо найти в крайнем левом столбике цифру 40 000 и от нее вести указательным пальцем вправо, пока не отыщешь в расположенных один подле другого столбиках цены на все основные виды товаров, исходя из сегодняшнего курса: соль — пять тысяч за килограмм, сахар — двадцать тысяч, ну и так далее.
(На случай, если рецензенты вопреки моим ожиданиям займутся этим романом, я хотел бы предупредить их, что к приведенным мной цифрам следует относиться критически: я всегда был слаб в математике.)
Радио пока вообще нет, телефона у нас нет (насколько облегчили бы нашу жизнь эти достижения цивилизации, случись инфляция в настоящее время!), и курс доллара мы узнаем только из ежедневной газеты, а газету нам доставляют только после обеда, следовательно, то, что продается в лавке до почтальона, идет по цене старого курса. И каждый покупатель, который приходит до обеда, сам того не желая, обжуливает нашу мать. Основной капитал матери становится меньше день ото дня и теряет реальную ценность. Поставщики отдают теперь товар только за наличные. Моя мать какое-то время борется против уменьшения капитала и обесценивания денег; она теперь открывает лавку только после обеда, когда уже принесли газету. А если хорошему покупателю позарез что-нибудь понадобится утром, его все равно просят расплатиться после обеда. Если же покупатель по забывчивости уплатит через день, весь эффект пойдет насмарку. Не помогает моей матери и то, что, когда у нее покупают всякие хозяйственные товары, она больше не записывает в долговую тетрадь, а требует уплатить наличными, ведь оптовики требуют того же с нее самой. А как быть с шахтерами, с постоянными покупателями, которые выпивают здесь свое пиво, съедают свою жареную селедку, выкуривают свою «Colorado claro» испанскую? Они наотрез отказываются из любви к моей матери таскать в шахту деньги — эти бумажные простыни. Там мышей и крыс привлекает не только хлеб, они охотно разгрызают и деньги, чтобы строить гнезда из клочков. А в умывальных деньги и подавно нельзя хранить, там двери не запираются.
Моя мать считает их доводы убедительными, но, подбивая итоги в конце недели, она говорит:
— Вы уж не серчайте, господин Душкан, я малость округлю, инфляция, знаеть ли.
Впрочем, и эта гениальная выдумка ничего не дает, и в один прекрасный день мать заявляет:
— Ну, теперь баста и открывать не стану, не то как бы мне себе самое не продать задаром.
Отец приветствует решение матери. Он тоже зашел в тупик с хлебопечением, теперь он печет только один раз на неделе, чтобы самые-пресамые достойные покупатели, такие, как учитель Румпош и прочие семейства, принадлежащие к обществу любителей ската, не умерли с голоду. Возможно, единодушие, к которому пришли мои родители на почве инфляции, распространится и на сферу супружеских отношений.
Между тем на Заступайтовой мельнице, то есть у наших конкурентов, продолжают печь ежедневно. Отец сидит в парадной комнате за гардиной, ведет наблюдение и видит, как его прежние покупатели, каждый с ковригой под мышкой, гуськом тянутся с мельницы.
— Да как же это он исхитряется! — бормочет отец, барабаня костяшками пальцев по подоконнику.
И тут в который раз выясняется, какая превосходная мать нам досталась. Вечерком она собирается в гости на мельницу. В правой руке у нее зажат белый носовой платок, она то комкает его, то встряхивает и разглаживает, стараясь таким путем унять свое волнение, но все это больше похоже на выкинутый белый флаг.
— Вы к нам тоже захаживали, когда ребята представляли театр, фрау Заступайтова, вот я и подумала, что ж и мне у вас не побывать, — говорит она мельничихе.
Бедная мельничиха смущена чуть не до одури. Она не привыкла к гостям. Мы знаем, она не здешняя, она родом из-под Форште, а это, на взгляд коренных босдомцев, чуть ли не Польша. Кой-кто из деревенских женщин пытался завести дружбу с мельничихой, но их всех спроваживал старый мельник: