Чем окончился поход-реванш в Гулитчу, я так и не узнаю. Уж верно, не победой, про победу мне рассказали бы. Зато от женщин в лавке я узнаю другое: «У Ленигков в субботу после уборки уж так воняло». То там воняло, то тут воняло, боюсь, и у меня дело скоро запахнет керосином.
Книжки бывают для учеников, а бывают для учителей. В учительской книжке описаны задачи, которые нам предстоит одолеть, с ходом решения и с готовым ответом, из учительской книжки видно, когда надо писать «не», а когда «ни», что представляет для нас наибольшую трудность.
Учителевы дочки учатся у собственного отца. Мне это представляется таким же нелепым, как если бы мы с сестрой ходили за покупками к нам в лавку. Когда их папаша по делам службы убывает в Гродок, учительские дочки разнюхивают, какой диктант нас ожидает, списывают его из отцовской книги и оделяют своих кумпанок, те в свою очередь переписывают его к себе и соответственно не делают в диктанте ни одной ошибки.
Не опасайся я, что меня сочтут хвастунишкой, я бы мог сказать, что мне списывать незачем, но у меня есть друзья, которым это очень даже нужно. И все равно, они не лижут задницу учительским дочкам, не заводят с ними дружбу и не играют в камушки, чтобы наслаждаться потом их благосклонностью, нет и нет. «Жена да убоится мужа своего», — сказано в Библии, иными словами: «А ну, дай сюда диктант, живо!»
Учительские дочки хотят, чтобы их упрашивали, а невежам они не желают помогать.
— Ничё, вы еще у меня попляшете, — говорит Франце Будеритч. Для осуществления мести он спер у старшего брата одну из стеклянных бомб и так уложил ее под дубом, чтобы старшая дочь учителя непременно на нее уселась, когда будет камушкать(для камушканьяберут пять круглых камушков).
Времечко бежит, и товарки говорят учительской дочке: «Ну и вонища от тебя, не иначе ты обделамшись», — и они отходят подальше и прекращают игру. А учительская дочка вся в слезах бежит домой, но и дома продолжает вонять. В учительском доме скорбят и затевают большую стирку, и постепенно коричневая жидкость в газообразной форме улетучивается из юбок.
Следы от всех непотребств, которые последнее время совершаются в Босдоме, ведут ко мне. Румпош допрашивает меня без ореховой трости. Я крайне удивлен. Он приподнимает завесу тайны над худосочными босдомскими землетрясениями, пробивается сквозь заросли английских усов к очкам а-ля Гарольд Ллойд и надолго застревает возле бомб-вонючек. Одноклассники внимательно слушают. Мои попытки занять свое место в системе мировой торговли обеспечивают им свободный от уроков день.
— А зачем ты все это делал? — спрашивает Румпош.
— Затем, чтобы выучиться на торговца, — отвечаю я.
Допрос кончается, когда я поминаю дедушку как вдохновителя моих поступков и негласного директора моей фирмы.
Румпош пребывает в состоянии тайной вражды с моим дедушкой; он не может забыть, как обругал его дедушка, когда на уроке физкультуры перебросил через забор нашего петуха.
Дедушка со своей стороны питает тайную вражду к Румпошу, ибо тот своими попойками и картежными вечерами совращает отца с пути истинного. Мамин отец не может без досады смотреть, как мой отец транжирит деньги. В ящике стола у дедушки лежит Сорауский хозяйственный календарь,и дедушка записывает туда, во сколько мой отец вернулся после выпивки либо карт. Опять в четверть четверьтово, — стоит там, а на другой день: Аж до двоих гуляли.Дедушка показывает мне свои записи. «Поди знай, как жисть сложится», — говорит он.
Мои прегрешения дают Румпошу повод вызвать к себе моего дедушку. Не забывайте, что Румпош у нас окружной голова.
Дедушка идет к Румпошу в правление. Он говорит с ним по-сорбски и обращается к нему на «ты». До сих пор этого не позволял себе ни один босдомец.
— Тебе чего от мене надоть?
Так, мол, и так, оконные дребезги, бомбы-вонючки, торговец. На полке щерятся папки с делами, как опора власти и закона.
— Ну, коли-ежели ты ничего боле не хотишь… — начинает дедушка. — Я думал, ты хотишь узнать, позволено ли в школе пулять из ружья. Так чтоб ты знал: не позволено, и как бы тебе с места не поперли. Ты ж мог ребенка застрелить.
Всего бы охотней Румпош выкинул моего дедушку за дверь, но он не облечен для этого достаточной властью. По счастью, жизнь полна событий, которые отнимают власть у тех, кто охоч ею злоупотреблять.
При ближайшей встрече за картами Румпош взывает к моему отцу. Ведь именно отец несет ответственность за мое воспитание. Отец в свою очередь обращается к матери и перелагает ответственность на нее. Она — тысяча чертей — должна сказать дедушке в лицо все как есть. Мать соглашается. Моя торговля шуточным товаром ей тоже не по душе. Правда, я плоть от ее плоти, но моя плоть пропитана ядом конкуренции.
Дедушка выслушивает упреки матери и говорит:
— Чего вы хочете от парня? Он ведет свою коммерцию, не взявши ни грошика в долг.
— Отец, речь ведь о том, чтоб он у нас не испортился, — объясняет мать.
Да ну? Тогда, стало быть, и моя мать испорченная, разве она не выросла под дедушкиным призором? Дедушка повышает голос. Воробей со страху падает с виноградной лозы.
— Не больно-то командовайте, не то как бы я не заставил вас платить проценты с тех денег, что я вам взаймы дал.
В дверях пекарни появляется мой отец:
— Коли так, тебе придется платить за свой прокорм!
— И заплачу, — рявкает в ответ дедушка, — ежели ты заплатишь мне за мою работу.
Гром и молния! Первый скандал в доме Маттов, — сообщает босдомская утренняя почта.Мы, дети, прячемся кто куда и зажимаем себе уши, как в грозу.
Дедушка поднимается по лестнице в свою комнату и продолжает бушевать там. Бабусенька-полторусенька пытается его утихомирить. Меня мать хватает за плечи и встряхивает:
— Вот угодишь в исправительное заведение, нам тебя оттуль не вызволить.
Золотые слова рекла мать. Они проникают в меня и взрываются. Моя фантазия припускает вскачь, словно арабский скакун.
Я уже начитался в Сорауском хозяйственном календаревсяких историй про жизнь и нравы в исправительных заведениях. Дети там ходят в тиковых балахонах и острижены наголо. Маленькие челки, которые носим мы, в колонии строжайше запрещены. Играть там разрешают только под надзором. В школе мы должны складывать руки на крышке парты, в колонии сидят, скрестив руки за спиной. Одному богу известно, как часто у них немеют руки.
И вот я оказался на пороге такой колонии. Мои родители не справились с моим воспитанием, я выскользнул из-под их опеки. (Ах, не залезь я в свое время на дерево, чтобы набить живот неспелой вишней, не случилось бы мне выпить табачной настойки, не пришлось бы потом лежать в постели и не увяз бы я в торговле любовными открытками и шуточным товаром. Во всем виновата Тауерша. Это она распродала наш фруктовый сад. Люди говорят, что Тауерша умерла, зверушки, которых она сплевывала, разъели ее легкие, бог ее наказал, а про покойников нельзя дурно говорить.) Вихрь несется через наш двор. Пусть подхватит меня и унесет за собой. Мне надо начать новую жизнь. Я не стану больше торговать шуточными товарами.
— Не будь дураком, не бросай на полдороге, ты так здорово начал, — увещевает меня дедушка. Хорошо ему говорить, его никто не собирается отправлять в колонию. Словом, на этот раз я его не слушаю.
Я чищу голубятню, кормлю собаку и кошку, выбираю яйца из куриных гнезд, расчесываю козу старым стертым голиком, пусть все увидят, что я очень полезный в хозяйстве мальчик, что такого грех отправлять в колонию.
Ради лавки мои родители являются членами всех ферейнов, какие только есть в Босдоме. Моя мать, к примеру, состоит в женском ферейне, именуемом также Обществом королевы Луизы.На ежемесячных собраниях общества она продает пироги с противня, а бабусенька-полторусенька ей помогает. Бубнерка, которая ради своего трактира тоже состоит в ферейне, продает на вечерах кофе. Крестьяне доят коров, торговцы доят ферейны, муравьи доят травяных тлей.