Овчарка фрейлейн Зегебок отправляется искать хозяйку. Она начинает рвать дичь в лесах, убивать косуль и в один прекрасный день попадает на мушку к вендландтовскому младшему леснику — белобрысому, как поросенок, а в другой прекрасный день возвращается из служебной поездки и пастор Кокош.
В Босдоме есть две кузни, старая и новая. Когда построили старую, никому не известно, дата канула во тьму веков. Вроде бы в семнадцатом веке. Теперь она стоит без дела, четыре черных стены, а между ними копоть и мрак. Давным-давно упокоился с миром последний кузнец, который еще готовил в ней железную обувку для лошадей. Звали его Коалл. Люди утверждают, что он был самый искусный, самый сильный кузнец во всем Лаузицком крае и умел совладать даже с самыми норовистыми, даже с цыганскими лошадьми. Это звучит почти как легенда. Ему был не нужен подручный, чтоб придерживать лошадей, другими словами, чтоб подавать ему лошадиные ноги для обработки. Он просто садился верхом на эту самую ногу, зажав ее, и набивал подкову. Свой метод, как говорят люди, старый Коалл вывез из Дании: до войны четырнадцатого года он был единственным на весь Босдом, кто побывал за границей.
Но потом появился этот сатана в лошадином образе — конь экспедитора Фюльзе из Гродка, к которому не мог подойти сзади ни один кучер, вообще ни один человек.
— А ну, покажьте-ка его мене, — распорядился Коалл, и ему привели этого арденца, животину величиной с небольшой амбар. Старый Коалл вытянул его захваткой промежду ушей, одновременно схватил одну из задних ног, здоровую, что твой столб, зажал ее шенкелями и начал обрезать копыто. Какое-то время дело спорилось, но потом арденец прочухался, поднял старого Коалла на воздух и шмякнул его о закопченный потолок кузни. Раздалось «крак!» — у старого Коалла в голове что-то треснуло, и он упал между обрезками копыта уже мертвый.
Вот с тех самых пор старая кузня стоит на запоре. А если все-таки внутри ударят по наковальне, мы бежим туда со всех ног. Внутри там черно и жутко, как в пещере у первобытного человека. Повсюду пыль, паутина, инструменты покрыты ржавчиной и гниют, как старые деревья в лесу, разве что помедленней. Мы надеемся когда-нибудь застать в кузне старого сказочного кузнеца Коалла, ставшего бессмертным благодаря людской молве, но всякий раз застаем лишь Коаллова внука, который либо гнет велосипедный обод, либо прямит гнутые гвозди.
Жену кузнеца Коалла называют старая Кузнечиха.Она тайком прикладывается к бутылочке. В деревне говорят, она здорово хлещет. Дочь и зять сердятся на нее за пьянство.
Вокруг Босдома вереск разросся так густо, как в других местах трава, и когда вереск в самом соку, наши бабки едут в степь и режут его на корм для скотины.
Старая Кузнечиха выезжает со своей тачкой, у которой решетчатые борта, перед трактиром Бубнерки она делает остановку, велит залить к себе во флягу четвертинку котбусской очищенной и опускает фляжку в глубокий карман своей красной фризовой юбки.
Кузнечиха жнет вереск, а сама время от времени отпивает по глоточку, под конец она не может больше отбивать серп, потому что ей никак не удается свести вместе точильный брусок и лезвие серпа. Кузнечиха решает отдохнуть, но ложится на живот, чтобы пчелы, которые любят запах спиртного, не налезли ей в рот. Кузнечиха спит, летний день какое-то время катится над ее головой, а потом, уже без нее, уходит дальше.
После сна Кузнечиха допивает остатки из своей бутылочки и начинает борзиться. (Так говорят у нас, в степи, вместо «торопиться».) Кузнечиха старается как можно скорей наложить свою тележку доверху. Дома ревет голодная корова, требует еды.
На обратном пути, когда допитые остатки котбусскойначинают делать свое дело, набитая доверху тележка пытается зажить самостоятельной жизнью, а Кузнечиха, перекинув лямку через плечо, бежит за ней следом, чтобы она не уехала куда не надо. Переднее колесо вычерчивает на дорожном песке меру опьянения Кузнечихи. На всякий пожарный случай старуха привязала к верхней перекладине веревку и, едва въехав с Мюльберга в деревню, начинает искать глазами ребятишек.
— Помогите мне, сыночки, — лепечет она коснеющим языком.
Мы охотно бросаемся на помощь, мы хватаем веревку и прямиком тащим тачку, а вместе с ней и старуху домой, в награду Кузнечиха поет нам непристойные куплеты: Я точильщик хоть куда, / Точу девок без стыда…
Когда мы протащили Кузнечиху вместе с тележкой в ворота ее двора, она прикладывает руку к черному платку, по-военному отдает честь и говорит: «Бог воздаст, кайзер не забудет», не то достает из недр своего кармана посеревшую от времени мятную пастилку: «Лопай, чтоб во рту посвежело».
Человек, который не борется с каким-нибудь пагубным пристрастием, например с тягой к спиртному, рано или поздно увязает в нем. Так вот увязает и Кузнечиха. Мало-помалу она увеличивает количество спиртного на каждый выезд, доводит его до двух четвертинок, по одной — в каждый карман, и когда теперь на обратном пути она бросает кому-нибудь конец, как аэронавт сбрасывает земным путникам якорь, этот кто-нибудь должен обладать недюжинной силой, чтобы подтащить ее вместе с полной тачкой к старой кузне, не прочертив слишком уж волнистой линии в летнем песке.
Старая Кузнечиха преображает храбрость в водку, она пропивает все, что заработал некогда старый Коалл, потому что храбро брался за самых норовистых лошадей. Но и водка в свою очередь преображает Кузнечиху.
Дочка у Кузнечихи дочерна смуглая и плаксивая, а зять, стеклодув, тощий и скупой. Дочь и зять опасаются, как бы мать не пропила все отцовские сбережения. И они хотят взять ее под опеку.
Доктор Цибулка должен освидетельствовать старуху. Цибулка как бы подмастерье доктора Хинкендорфа из Дёбена и ведает у хозяина вопросами внешней торговли. Доктор Цибулка и сам не дурак выпить. Один раз он угодил на праздник, забыл велосипед в Босдоме и вернулся в Дёбен на своих двоих.
Цибулка застает Кузнечиху в изрядном подпитии, но он тоже успел пропустить глоток-другой. Он велит Кузнечихе дыхнуть на него, но ведь кто сам воняет, тот не учует чужую вонь.
— Скандалит она у вас? Докучает людям? — допрашивает Цибулка родственников.
Родственники вынуждены ответить отрицательно.
— Может, она швыряет деньги в окно, все равно как корм для птичек?
И этого Кузнечиха не делает. Зато намедни она вместе с тачкой ухнула в пруд и некоторое время просидела там, даже ныряла, чтоб освежиться.
— Известное дело, ныряла, чтоб освежиться, — объясняет Кузнечиха.
— Ныряла ты, между протчим, в одёже, — укоряет дочь.
— Неш мне гольем было раздеться? Что ж тогда люди ба сказали?
Итак, причин брать Кузнечиху под опеку нет никаких. Она ходит за коровой, обихаживает мелкий скот, словом, она работает, что можно сказать не про каждую старуху, которая отделила детей.
Смерть уносит нашу плоть. / Смерти силу дал господь. / Отточу я, смерть, косу, / Тебе голову снесу. / Берегись, цветочек малый… — поется в старой песне. Кто знает, откуда она к нам залетела.
Смерть точит свою косу и на Кузнечиху. Как-то раз старуха не возвращается домой с пустоши. Там ее и находят. Тележка загружена вереском лишь наполовину. Кузнечиха лежит на животе среди вереска, но она мертвая.
Снова ползут слухи по селу: «А они, часом, ее не прикончили, чтоб наследство не пропила?»
Доктор Цибулка обследует покойницу, беседует с окружным головой Румпошем, и они выносят единодушное решение: старуха умерла от разрыва сердца. Нельзя же, в конце концов, каждый раз устраивать вскрытие. На что это будет похоже?! Об округе Румпоша пойдет дурная слава.
Дочь и зять тоже согласны. Только чтоб без всяких осложнений. Они хотят наконец добраться до отцовского наследства и зажить в свое удовольствие.
Первое погребение в Босдоме после того, как пастор брал отпуск по прелюбодеянию. Люди, люди слетаются со всех сторон, все равно как мухи на коровью лепешку. Все приходское бабье обступило могилу Кузнечихи. Они желают поглядеть, в каком виде пастор вернулся со своего паломничества, будет ли он раздавлен раскаянием и сокрушен.
Пастор Кокошонок велел встроить внутри амвона маленькую подставку, с тем чтобы слово божье, вылетая из пасторского рта, не ударялось о загородку. Как-то раз негодники конфирманты уволокли подставку. Но пастор Кокош ничуть не смутился. Он сошел с амвона, поднялся по ступеням алтаря и уже оттуда обрушил слово божье, только не сверху вниз, а снизу вверх, на вторые хоры, где сидели злоумышленники, более того, он сумел их обнаружить и добился, чтобы для Вилли Никеля и Ханско Мильке конфирмацию отложили на целый год. Пока их допустили к столу господню, они успели стать учениками стеклодувов, но к тому времени у них уже пропала всякая охота трапезовать за этим столом и конфирмоваться. Уж родители их уговаривали, уговаривали: неконфирмованный человек — это человек неполноценный, его ждут неминуемые трудности, по крайней мере при вступлении в брак. Никель и Мильке поддались на уговоры и явились к упомянутому столу в оставшихся с прошлого года конфирмантских костюмах, из которых чуть не на дециметр торчали руки и ноги.