Майкл осклабился.
— Ты говоришь о том армейском приятеле моего отца, который стал незаконно внутри себя производить тяжелую воду, а теперь…
— Именно о нем! — воскликнул М2 и замер, словно увидел перед собой призрака. — А как ты узнал?
— Ты сам мне только что рассказал, — рассмеялся Майкл.
— Значит, я опять проболтался, да? — пробормотал М2 и в скорбном пароксизме покаянного стенания шумно рухнул на стул у своего стола. Его сияющая чистотой белая рубашка, изготовленная из синтетического материала, была теперь помятой, влажной и требовала глажки, а внешние проявления волнения и горячей тревоги уже проступали темными пятнами под мышками на белой футболке, которая тоже была обязательным атрибутом его костюма. — Я просто не умею хранить тайны, да? Мой отец все еще сердится на меня из-за того, что я рассказал вам о бомбардировщике. Он говорит, что чуть не убил меня. И моя мать тоже. И сестры. Но знаете, в этом есть и ваша вина. Его задача в том, чтобы останавливать меня, если я начинаю выбалтывать ему секреты, вроде этого.
— Вроде какого?
— О бомбардировщике.
— Каком бомбардировщике?
— О нашем Досверхзвуковом невидимом и бесшумном оборонительно-наступательном атакующем бомбардировщике второго удара «П и П М и М». Надеюсь, ты о нем не знаешь.
— Теперь уже знаю.
— Как же ты узнал?
— Есть у меня свои способы, — сказал Майкл и, нахмурившись, повернулся к отцу. — Мы теперь и на армию работаем?
Йоссарян раздраженно ответил:
— Они говорят, что нравится нам это или нет, но кто-то должен работать на армию, так почему бы и не они; кто-нибудь так или иначе будет сотрудничать с ними в этом, независимо от того, скажу я «да» или «нет», так что почему бы тебе или мне не сотрудничать с ними, и это абсолютная истина.
— Даже несмотря на то, что это ложь?
— Мне они сказали, что это будет экскурсионный самолет.
— Он и будет экскурсионный, — объяснил Майклу М2.
— Экскурсионный самолет на двух человек? — возразил ему Йоссарян. — Но во всем этом есть одно обстоятельство, которое может успокоить твою совесть, — добавил Йоссарян, обращаясь к Майклу. — Он не будет летать. Верно, М2?
— Мы это гарантируем.
— А кроме того, — не скрывая негодования сказал Йоссарян, — тебя просят всего лишь нарисовать этот самолет, а не летать на этой вонючей штуковине и не сбрасывать с нее бомб. Этот самолет для нового века. На такие проекты уходит целая вечность, и мы оба, вероятно, успеем по сто раз загнуться, прежде чем он поднимется в воздух, даже если они и подпишут контракт. Сейчас их не волнует, будет он летать или нет. Им нужны только деньги. Верно, М2?
— И конечно же, мы тебе заплатим, — пообещал М2, вскочив со своего места и снова разволновавшись. Он был строен, худощав, имел покатые плечи и выступающие ключицы.
— А сколько вы заплатите? — смущаясь, спросил Майкл.
— Столько, сколько попросишь, — ответил М2.
— Он это серьезно, — сказал Йоссарян, когда Майкл с глуповатой улыбкой посмотрел на него в ожидании пояснений.
Майкл хихикнул.
— Как насчет оплаты года обучения в юридическом колледже? — вдруг отважился он и посмотрел на отца, чтобы видеть его реакцию.
— Если ты этого хочешь, — немедленно согласился М2.
— И расходов на жизнь тоже?
— Конечно.
— Он это опять серьезно, — подбодрил Йоссарян своего недоумевающего сына. — Майкл, ты, может быть, и не поверишь — я сам в это не верю, — но иногда в этом мире бывает столько денег, что трудно себе представить, как эта планета может вместить такую уйму и не провалиться в тартарары.
— А откуда они берутся?
— Этого никто не знает, — сказал Йоссарян.
— А куда они уходят, когда их нет?
— Это еще одно белое пятно в науке. Они просто исчезают. Как и молекулы трития. Сейчас их много.
— Ты пытаешься меня купить?
— Я думаю, я пытаюсь тебя спасти.
— Ладно, я тебе поверю. Что я должен делать?
— Несколько эскизов, — сказал М2. — Ты разбираешься в технических кальках?
— Попробую разобраться.
На столе для заседаний в соседнем наружном внутреннем зале для заседаний сразу же за ложной задней стенкой второго пожаробезопасного щита из толстого железобетона с кнопками сигнализации и светящимися тритиевыми циферблатами были разложены заранее отобранные пять калек, необходимых для того, чтобы воображение художника могло трансформировать их во внешний вид самолета.