Мужчина и девочка, разделенные ручьем, посмотрели друг на друга. Таллис улыбнулась и громко пропела:
— Бека-бебека овца-чернавка. [14]
Человек засмеялся, его глаза округлились.
— Да. Хорошо. Однако, боюсь, она слишком хорошо известна тем, кто собирает песни.
— Ты собираешь песни? — спросила Таллис.
— Разве я не говорил тебе? Музыка — моя профессия. Я слышал тысячи песен, которых пели тысячами способов; многие из них действительно были старыми и совершенно прекрасными. Но я всегда спрашиваю себя, сколько же песен я пропустил? По меньшей мере одну, точно. Я слышал ее еще совсем молодым человеком, и она убежала у меня из головы прежде, чем я успел записать ее. — Он улыбнулся Таллис. — Было бы замечательно найти ее. Если услышишь ее, зови меня. Новая песня может работать, как заклинание.
Таллис торжественно кивнула. И подняла руку, когда большой человек пошел прочь. Потом окликнула его:
— А есть ли имя, которое ходит с тобой во время поисков песен?
Он повернулся, поднял палку и засмеялся.
— Уильямс, — крикнул он в ответ. — Самое обычное имя. Очень простое. А вот Таллис — милое имя. Очень милое. Увидимся на фестивале!
Он повернулся и пошел обратно к лесу, немного прихрамывая, но очень целеустремленно.
Вскоре он достиг манившего ее леса и исчез из вида, но его слова ударили по ней с такой же силой, как неожиданное и насмешливое эхо.
В новой песне есть магия.
Да! Конечно! Вот и ответ. Песня. Новая песня.
Наконец-то. Так легко. Так просто. Она споет песню в память Скатаха. Тихую песню, сотканную вокруг его камня из ее собственных желаний и видений, повторенных и обогащенных теми неведомыми краями, которые были ее страстью. И будет петь, пока чары не рассеются.
Песня для Скатаха.
Она побежала на луг Камней Трактли. Она уже знала первые слова, хотя и странно мрачные, даже холодные, несмотря на яркие образы... и еще нет мелодии:
Огонь горит в Земле Призрака Птицы
В Земле Призрака Птицы лежит моя юная любовь...
Рассею я черных хищных птиц...
Кости часто напевал. Иногда он пел за работой, иногда, когда сидел и пил сидр, а иногда просыпаясь после сна на своем стуле у яблочного сарая. Таллис никогда не понимала слов — он жужжал на слишком сочном диалекте — но мелодии были прекрасны. И однажды, где-то год назад, они заговорили о песнях, и сейчас она вспомнила тот разговор.
— Как ты можешь помнить так много разных мелодий? — спросила она у него.
— Мелодия — это просто, — ответил он. — Самое главное — слова. Как только в тебе возникнут новые слова, мелодия придет сама, из сердца. Она всегда живет там.
— Но твои мелодии — великолепны.
— Ага, значить, тебе нравится мое пение?
— Нет, — призналась Таллис. — Не твое пение. Не слова. Только мелодии.
Кости захихикал:
— Уже хорошо. Потому что я не думаю о них слишком много. Они приходят как бы оттуда, где живут, ну, не украшенные. Мой папаша пел их мне, а евоный — ему. Кости пели их с... разбери меня гром, если я знаю с какого времени. Небось с тех пор, как Всемогущий бог пел их Адаму.
Таллис побежала к полю, на котором лежали камни, и, подчиняясь внутреннему импульсу, прыгнула на упавший монолит, который, быть может, назывался Скатах. В ветвях деревьев, стоявших вокруг луга, послышался взволнованный щебет. Птицы, конечно. Они прятались в ветках дубов и на живых изгородях, глядели на богатое пастбище и не могли пролететь над ним.
Она тихо запела, не думая о мелодии, разрешив словам течь через себя. Ноты то поднимались, то опускались, размер все время менялся. Поскольку она пела себе, она спустилась с камня и медленно пошла вокруг него, приплясывая в такт, который она наложила на свои неуклюжие слова, давая словам меняться так, как они хотели, давая песне выходить оттуда, где она жила.
И она запела громко, прежде чем сама это осознала. Ветви нервно зашелестели. Ветер зашевелил высокую траву. Ее голос поднялся высоко в небо, нежный сладкий звук, унесший Обещание Таллис далеко от святилища.
В Земле Призрака Птицы пылает огонь.
Моя юная страсть там нашла свой покой.
В Земле Призрака Птицы ярится буран,
Но рассею я птиц, и пройдет ураган.
Я увижу как глина целует его,
В Землю Призрака Птицы пойду для него.
Пусть пылает пожар, пусть рассеет он тьму,
Тлеют кости мои, я поеду к нему.