Выходя из комнаты, принц снова вспоминает день, когда этот самый костюм надевал отец, как сам он стоял чуть позади и видел, как сильно отец сжимал кулаки за спиной, пока священник читал свою речь над ушедшей королевой.
Теперь он стоит на том месте один. И теперь он сам так же сжимает кулаки за спиной, скрывая под длинным плащом, пока смотрит на тело отца, над которым склонился уже другой священник, завершая ритуалы. На груди, на парадном красном костюме, лежат корона, меч и такая же красная роза из их сада.
По обе стороны от них в ряд стоят рыцари, после речи они достают мечи, встают на одно колено, ставя мечи перед собой, и прикладывают кулак к груди, склоняя голову. Другие в зале склоняются ушедшему королю, хотя принц не видит их. Он так же опускается на одно колено и склоняет голову, кладя на грудь открытую ладонь.
Лишь на пару секунд он может закрыть глаза, пока латы снова не зазвенят, он поднимается вместе с рыцарями и остаётся наблюдать, как они выносят уже закрытый гроб, а вместе с ним и часть души отняли у принца, иначе почему так тянет в груди...
Он смотрит им вслед, пока может различить фигуры, пока на плечо не опускается рука. Роланд оборачивается, дядя раскрывает объятия и подходит ближе, позволяя упасть на свое плечо. Позже, наедине, Эдгар хлопает его по плечам, осматривая костюм, он кажется знакомым. Так и есть. Эти расшитые узоры прочно врезались в память в тот день, когда из зала вынесли Ариану, усыпанную бутонами роз.
— К чему только вся эта вышивка на таком костюме, — заметил принц, пытаясь отвлечь брата хоть на минуту. Не вышло. Филипп посмотрел на него в ответ взглядом, который понять не удалось, но от него сердце обливалось кровью... Эдгар лишь обнял брата так крепко, как только мог.
Теперь он одобрительно кивает, решив, что это лишь дань уважения, но и так сердце сжимается...
— Пусть Господь не даст тебе повод снова надеть его, — старший принц горько усмехается, поднимая взгляд на племянника, но тот, напротив, смотрит только вниз.
— Разве такое возможно... — отвечает юноша и отходит к окну, складывая руки за спиной. Он не в силах смотреть в глаза... Слишком они похожи...
Эдгар вздыхает, смотрит ему в спину, долго думает, чтобы такого сказать, чтобы не задеть свежую рану...
— Ты действительно позволил Иллариону не считаться с тобой? — уточняет то, что услышал, что так и засело в голове. В ответ лишь молчание. — Разве это разумно?
— Разве ты планируешь вступить в мой совет? — парирует Роланд, даже не двигаясь.
Мужчина снова усмехается, качая головой. Он однажды отказался вступить в совет, и не готов менять решение. Последние события лишь сильнее его убедили. Но и стоять в стороне сейчас он не может.
— Ты можешь совершить ошибку своего отца – разделить свою власть, довериться человеку, который того не заслуживает. Власть меняет людей.
— Нисколько. Власть лишь показывает истинное лицо, заставляет расслабиться, даёт иллюзию, что теперь тебе всё позволено, — Юноша слегка поворачивает голову к нему. — Я ценю твоё мнение, дядя, но и тебе не позволено обсуждать мои решения.
Сомневаться в своих решениях он будет сам, но остальные не должны допускать такие мысли. Иначе он не удержит хрупкий порядок, построенный теми, кто не сомневался. И Эдгар не слышит в голосе сомнения, только твёрдую решимость. Возможно, он напрасно беспокоится...
***
В кухне с утра продолжается работа, но сегодня совсем тихо. Ритмичный стук ножей кажется медленнее, пар вырывается от котелков к потолку тише обычного, и ни единого голоса на фоне. Николя следит за блюдами, молча поправляет работу слуг, так же молча этим утром он протянул принцу кружку горячего молока, увидев, как тот медленно жуёт вчерашнюю булочку, глядя в никуда. Не стал спрашивать, зачем он сам спустился в кухню, не спросил, почему в таком виде, просто оставил кружку и отвернулся к столу, принимаясь за работу. Уже пару дней принц отказывался от ужина, но старик решил положить конец этому, сам сделал самые любимые блюда, такие ароматные, что юноша никогда не мог устоять перед ними. А Ханна даже улыбнулась его задумке и вызвалась отнести ужин сама.