Письмо это полно достоинства, серьезное, умное. Лавров не унижается, он просит. Просит прежде всего справедливости: «Воля Государя Императора облекла следственную комиссию, подвергшую меня аресту, чрезвычайными правами, и потому все ее действия законны (так и чувствуется горькая ирония Лаврова. — Авт.). «Дайте мне две строки писанных кем угодно, и я возведу этого человека на эшафот», — говорил, помнится, один французский министр (известные слова Талейрана. — Авт.), а я вовсе не считаю себя таким невинным существом, чтобы в бумагах, накопившихся у меня за двадцать два года моей служебной, общественной, литературной и ученой деятельности, не нашлось очень и очень сомнительных выражений и мыслей, особенно в тот период 1856–1861 годов, когда казалось, что в своих смелых ожиданиях лишь предугадываешь стремление правительства и что русское общество, сознающее свои силы и потребности, порывается еще дальше в своих желаниях. С тех пор и то и другое изменилось, но от того периода осталось много следов, которых не всякий имел предусмотрительность уничтожить.
Я, признаюсь, никогда не стирал минувшего, потому что дорожу всеми остатками исторического развития в человеке и в обществе и ожидаю, что всякий суд, в случае моего обвинения, будет меня судить по общей совокупности моей деятельности. Но я понимаю, что в минуту страстного волнения, возбужденного безумными преступлениями, не до того, чтобы судить хладнокровно. Всякое слово, хотя бы и писанное тому за восемь или девять лет, получает страшное значение, всякий мыслящий человек подозрителен в крайней степени. Так всегда было в истории; личности не имеют права протестовать против ее неумолимых законов. Поэтому и я не удивлюсь и не стану жаловаться, если все это дело кончится для меня весьма нехорошо».
И зачем только пишет все это Лавров великому князю? Впрочем, были в письме и другие слова: просьба разрешить продолжение печатания «Очерка истории физико-математических наук» в «Морском сборнике» («это снимет нравственную ответственность с редакции в деле, которое само по себе не заключает ничего предосудительного») и исходатайствовать право Лаврову на время нахождения его под следствием или под судом продолжать научные работы, пользуясь для этого книгами — как собственными, так и из библиотек. К прошению — приписка: «Почерк мой дурен, а при письме тупым карандашом еще хуже, но я еще не получил права иметь при себе чернила или перочинный нож».
Скрытый замысел прост: не посодействует ли великий князь, слывший в обществе за либерала, освобождению?
Но тот никакого участия в Лаврове не принял, поспешив отправить письмо обратно, Муравьеву, с уведомлением, что исполнение содержащейся в письме просьбы от него не зависит. Муравьев удовлетворенно потирал руки…
Из приказов по Михайловской Артиллерийской академии и училищу за 1866 год, № 45, от 2 мая 1866 года: «Высочайшим приказом, 29 апреля сего года состоявшимся, учитель 3-го рода Михайловской Артиллерийской академии и училища, состоящий по полевой пешей артиллерии полковник Лавров отчислен от означенной академии и училища с оставлением по той же артиллерии. Объявляя о сем, предписываю означенного штаб-офицера из списков академии и училища исключить.
Генерал-майор Платов».)
(57 лет спустя, 15 июня 1923 года, в передовой статье «Кто он?» газета «Наша правда» коммунистов Артиллерийской академии РККА писала, что коллектив академии «окружает память о своем бывшем профессоре почетом…»)
Само собой разумеется, Лавров о приказе Платова не знает, как не знает он и того, что в записке «Городские слухи и толки», помеченной 11 мая 1866 года и находящейся среди документов III отделения, сообщается: «Арестом Лаврова многие очень довольны, говоря, что он стремился… к умственному развращению молодежи».
Не только власть имущие, но и многие из публики не сомневаются в виновности Лаврова: разве образование тайного общества, разве выстрел Каракозова не были плодом учения, которое среди прочих — вместе с Чернышевским и другими коноводами «нигилистов» — проповедовал и Лавров? И ведь не журналистишка какой-нибудь, а солидный человек, находящийся на военной службе, полковник! Тем больше и вина его…
Было время и Лаврову поразмышлять над собственною судьбою и участью.
…Уже за сорок. Сколько умел и мог, стремился к изменению действительности в духе идеалов свободы и справедливости. До осуществления их, разумеется, еще ох как далеко. Столько еще средневековья во всем! Ошибаются те, кто склонен к ложной идеализации народа. Прав, конечно, Добролюбов, когда в статье о «Губернских очерках» Салтыкова-Щедрина писал о грубости, неразвитости, забитости крестьян… «Нигилисты» (что за глупое название пошло в оборот с легкой руки Тургенева) явно переоценивают свои силы, торопятся. Вот и каракозовский выстрел — сколько бед он еще наделает… Да, жалко молодежь. Никак не поймут, что на пути революции не должно быть никаких заговоров, никаких замыслов против отдельных лиц или учреждений… А либералы-то хороши: мы-де за правильное развитие, против произвола, за «закон постепенности исторической», «Современник»-де не желал знать ни истины, ни свободы, ни прав человека… Ату его!.. Ну, теперь Муравьев даст вам, господа, и свободу и права!.. Да, что уж тут поделать: «По неизменным законам своей природы, однажды установившись, люди идут в жизнь: для одних вероятнее самоотверженное дело, для других подлость, для третьих пошлость. Все это в порядке вещей…»
25 мая Петр Лаврович посвящает только что сочиненное им стихотворение «Путник» Елене Андреевне Штакеншнейдер.
К себе самому обращает он эти вопросы. И отвечает:
Но путник — одинок. Он не хочет поклоняться либеральным идолам лжи. Он не может быть и вместе с «людьми дела», пытающимися топором проложить путь к свету, но лишь бессмысленно гибнущим. Ему заказан и отдых среди близких: «…от милой мне нет поцелуя на путь с новой силой». А в лесу буря, вот-вот погибнет одинокий путник.
15 июля 1866 года в герценовском «Колоколе» публикуется статья «Каракозов, царь и публика»:
«…Если бы даже признать, что азиатская теория преследования за слово и мысль справедлива, то и тогда было бы преступно подвергать теперь кого бы то ни было ответственности за сказанное и думанное в прежние годы. Но у нас и не то делается! Наш известный и даровитый ученый, философ и математик, полковник и профессор математики Лавров (не говоря о многих других еще более невинных) засажен за то только, что он либерален… Так-то у нас губят мысль, талант, несмотря на их скудость!.. Николаевские времена восстановляются…»