И все же «Государственный элемент в будущем обществе» был важным шагом в развитии революционной теории. Вопреки распространившемуся анархистскому отрицанию значения государства в социальной революции под явным влиянием марксизма появилась работа, в которой — пусть частично и непоследовательно — признавалась необходимость политической власти, государственности при совершении революционного переворота и организации нового, социалистического строя.
Естественно, что работа Лаврова вызвала полемику со стороны тех, кто придерживался анархистских взглядов. На такой позиции стоял неизвестный автор письма в редакцию «Вперед!», с ответом которому 5 мая 1877 года выступил Лавров. В нем он прямо заявил, что ему хотелось бы услышать доказательства того, что в России можно без проявления власти создать социально-революционную силу, «способную не только низвергнуть старое, но построить на его развалинах новое общество». Лавров объяснял: «там, где пытаются при серьезном деле, обойтись без признанной выборной власти, подвергнутой правильному контролю, немедленно возникает власть тайная, власть интриганов и спекуляторов…» Лавров настаивал на том, что нечего пугаться слова «власть» там, где она действительно необходима, нужно только принимать меры против злоупотреблений властью, против людей, которые долго сохраняли бы в руках выборную власть, пытались бы «ускользать от контроля и от ответственности».
В то время, когда Петр Лаврович работал над своим «Государственным элементом…», он все больше проявлял недовольство ходом революционного дела. Журнал «Вперед!» поддерживал связь только с одним кружком, объединявшим в Петербурге около 30 студентов Медико-хирургической академии, Технологического института и Университета. Отношения Лаврова с его руководителем — Гинзбургом были весьма натянутыми. Лаврову не нравилось, что в Петербурге стремились изолировать журнал от других революционных групп. Он добивался другого — объединить силы различных нелегальных народнических кружков России вокруг «Вперед!». Петр Лаврович был недоволен и тем, что петербургские лавристы плохо информировали редакцию о событиях, нерегулярно присылали средства, толком не умели организовать транспортировку и распространение эмигрантских изданий. Все это раздражало Лаврова. Он апеллировал к товарищам по редакции, но не всегда и не во всем находил у них поддержку.
Лавров — Лопатину из Лондона в Париж, 13 июня.1874 года: «Наши отношения к Петербургу очень плохи; я внутренне бешусь до невероятности; раз взбесился до того, что у нас здесь произошел было скандал, так как мои товарищи стоят всеми силами за своих друзей».
Опасаясь за судьбу журнала, Петр Лаврович решил организовать встречу с представителем петербургского кружка и с непременным приглашением Лопатина. Но представитель все не приезжал, дело затягивалось. И вдруг 30 января 1875 года ультиматум из Петербурга: «Мы очень удивлены продажею ваших изданий Лопатину для России… Это настолько вредит нашим общим интересам, что необходимо прекратить дальнейшую продажу до свидания с одним из наших, который на днях едет в Лондон».
Лавров — Лопатину: «Вследствие письма, сегодня полученного, с «Вперед!» может произойти катастрофа. Без Вас я буду совершенно бессилен что-либо сделать, и катастрофа будет почти неминуема».
Лопатин приехал. В феврале состоялось несколько совещаний с представителем петербургских лавристов. Петр Лаврович в самой категорической форме изложил свою позицию: журнал не может быть монополией одного кружка, его распространением могут заниматься и другие революционеры. Петербуржцы восприняли это с крайним неудовольствием, но вынуждены были смириться.
В том, что дела идут не так, как хотелось бы, Лавров винил и самого себя. Он понимал, что ему нужен помощник, человек деятельный, авторитетный, с практической хваткой. Такой человек был рядом. Лавров — Лопатину из Лондона в Париж, 30 марта 1875 года: «Мои силы и физически и умственно слабеют уже. Вам следовало бы мало-помалу заменить меня в литературном отношении, прибавляя к тому, что я могу сделать словом, все то, что я не могу, а Вы можете объяснить личною, практическою деятельностью».
В июне 1875 года в Лондоне получили известие: скоро приедет Гинзбург. Лавров насторожился. G чем мог быть связан этот визит? На этот раз посланец из Петербурга привез план объединения кружков с целью образования «Союза русских революционных групп». Это было то, к чему Лавров и сам постоянно стремился.
От имени российских подпольщиков Лаврова попросили ответить на ряд вопросов. Первый — коренной: «Каковы должны быть цели социалистической партии?» Мелким почерком ложился текст — в своих ответах Лавров стремится учесть новый опыт: Парижской Коммуны, «хождения в народ», борьбы Маркса с бакунистами.
Вопросы из Петербурга застали Петра Лавровича в разгар написания работы «Государственный элемент в будущем обществе». Этим, вероятно, и объясняется, что прежде всего Лавров остановился на проблеме государственной власти. Революция победит, но «государственный элемент будет еще существовать в некоторой мере». Он нужен будет для выполнения воспитательных целей, систематического искоренения у растущих поколений «привычек и наклонностей, унаследованных от старого мира». Надо считаться с затруднениями, которые возникнут после победы революции: «эгоистические страсти и увлечения, сдерживаемые до тех пор борьбой с общим и опасным врагом, не сдерживаются более после победы, направляются друг против друга прежними товарищами по борьбе». Сложность будет заключаться и в том, что социалистическому порядку будут угрожать экономические неурядицы, враждебные элементы внутри страны, нужно будет организовывать оборону и от внешних врагов, ограждать социалистический порядок «от злоупотребления влияния со стороны тех личностей, которые выдвигаются в первые ряды при революционном движении».
Чутко реагируя на требования жизни, Лавров призывал к активному действию, к пропаганде среди и сельского населения и городских рабочих, а также в армии, к тщательной подготовке восстания.
В один из вечеров собрались для чтения «конспекта ответов» Лаврова — 26 страниц убористого текста. Петр Лаврович ждал реакции слушателей. Гинзбург промолчал; Смирнов нашел содержание текста централистским… Этого Лавров никак не ожидал. Донельзя расстроенный, он послал переписанный текст Лопатину.
Лопатин — Лаврову, Гестингс, август 1875 года: «Теперь о конспекте. Я его прочел. В целом я с ним, конечно, согласен…Он весьма удачно лавирует между Сциллою централизации и Харибдою федерации. Оппозицию Ваших (Гинзбург, Смирнов. — Авт.) я объясняю тем, что они убеждены в том, что Вы в душе стоите за централизацию, но, будучи уверены в федеративном настроении всего Вас окружающего, ловко замаскировываете всякое централизованное поползновение конспекта, что, может быть, и правда… По поводу проекта организации (партии. — Авт.) скажу, что для его осуществления пока нет ни людей, ни средств».
Этим огорчения не кончились.
Участник кружка «чайковцев», программа которого была во многом сродни идеям Лаврова, Сергей Кравчинский одним из первых пошел «в народ». В 1873 году, выдавая себя за пильщика дров, он ходил по деревням Тверской губернии, читая крестьянам нелегальные книжки и призывая их к бунту. Весть о «смутьяне» быстро разнеслась по округе. Кравчинского арестовали, но через сутки он уже на свободе: ему удалось бежать. Во все концы империи неслись шифрованные телеграммы — беглеца искали. В России оставаться было нельзя, и Кравчинский нелегально уехал за границу: Швейцария, Франция, Бельгия…
Еще летом 1875 года отношения Лаврова с Сергеем Кравчинским были вполне хорошими. «Серж мудрый», как называл Петр Лаврович этого 24-летнего революционера, собирался приехать в Лондон. Но средств для этого у него не было. Лавров обещал при первой возможности выслать деньги. Следовало поговорить и о пропагандистской брошюре Кравчинского «Мудрица Наумовна».
А осенью… В октябре от Кравчинского пришло большое письмо: полный разнос и личных воззрений Лаврова, и его издательской деятельности, и результатов пропаганды. «Революционный орган это, так сказать, самосознание революционной партии. То, что бродит в умах революционной молодежи… Ну что ж, удовлетворяет Ваш орган таким требованиям? Нет, он не удовлетворяет и никогда не удовлетворял». Чтобы руководить органом партии, нужно иметь революционный инстинкт. «У Вас этого инстинкта нет. Вы человек мысли, а не страсти». Высказав далее свое понимание революции, Кравчинский резюмировал: «Мы хотим действия более решительного, более быстрого, мы хотим непосредственного восстания, бунта».