Знаешь, Саш, мне с тех пор интересно: а чего же пожелала тогда Ника? И какова на самом деле была её плата?
🌖 🌗 🌘
Дальше, я думаю, всё понятно. Когда мать вернулась на работу, мы подлатали порядком разрушенную к этому моменту двушку. Я из простого мойщика машин переквалифицировался в помощника слесаря там же, в автосервисе. Мне поручали несложный ремонт, ну и платили, соответственно, чуть побольше. В общем, денег стало хватать. Пришлось позвать друзей, чтобы отвадить некоторых не в меру борзых хануриков, которые никак не желали понять, что у нас дома им больше не рады, и жизнь пошла своим чередом. Обходиться без мизинца я научился буквально за неделю, а матери соврал что-то про несчастный случай на работе в прошлом году. Она снова расплакалась, конечно. Мама умерла десять лет назад: тихо, в постели, уже выйдя на пенсию. Ни о какой выпивке речь больше не шла, и это были хорошие годы. Было бы их больше, если б не её подорванное здоровье.
После окончания школы случилась война, и военкоматы особенно не разбирали, кого брать. Тут ты знаешь всё сам. Кто-то вернулся, кто-то нет. Нам вот повезло. Там-то вы меня Колькой Беспалым и прозвали, но теперь ты хотя бы в курсе, где на самом деле остался мой палец.
Дома я устроился автослесарем в автобусный парк. Между танком и пазиком не такая уж большая разница, если разобраться. Жизнь не то чтобы задалась, но были у меня и девушки, и наши встречи старичков-ветеранов. Маме купил в пригороде дачу, чтобы выращивала там свои тюльпаны — что ещё человеку нужно? Только в страшном сне я мог представить, что вернусь когда-нибудь в мёртвый мир. Но судьба рассудила иначе.
🌖 🌗 🌘
Ты, Сашка, знаешь теперь, как я потратил свой мизинец. Но при последней нашей встрече ты заметил (я видел, что заметил): с тех пор я много транжирил. Три пальца осталось на правой руке и два — на левой. И это не всё. Одна почка. Поджелудочная. И левый глаз у меня на самом деле не видит. Догадываешься, наверное, почему так? Думаю, догадываешься. Ты всегда среди нас самый умный был, Студент.
Механиком я, как понимаешь, давно уж не работаю. Получаю своё пособие, из квартиры не выхожу, почти забыл, как люди-то выглядят, кроме девчонок из соцопеки. Но я не в обиде, ты не подумай. Не кори себя, что мы долго не общались. И ребятам нашим при случае тоже передай, как встретитесь. Я бы с собой тоже общаться не стал, если б мог.
🌖 🌗 🌘
Когда прошел год с возвращения на гражданку, и дела у всех начали понемногу налаживаться, на очередную попойку Игорёк сперва вовсе не хотел идти, помнишь такое? А когда заставили, сидел в углу бледный, даже не пил. Это Игорь-то, который бормотуху готовил чуть ли не из тосола. У его жены, у Катьки, нашли запущенный рак груди. А любил он её без памяти. Ещё бы, “та самая”, ждала его и дождалась ведь. Я, наверное, сболтнул тогда лишнего. Не мог смотреть на то, как он себя изводит, очень уж хотелось его подбодрить. Настроение у всех пропало, разошлись рано, и на обратном пути я купил возле дома канарейку. Рак груди обошёлся мне ещё в один палец и очередное враньё про случай на производстве.
После этого пошёл слушок, то ли в шутку, то ли всерьёз: мол, беспалый-то у нас колдун. Всё как обещал: не то что ремиссия, а как рукой сняло. Врачи в шоке, Игорь в ногах у меня валялся, пока я не знал, куда глаза девать.
Потом ещё приходили. У кого-то мать, отец-старик, дети… Особенно дети. Тогда я понял, что наш мир полон страданий. А я, как ни крути, но мог помочь там, где не помогло бы уже ничто. Что такое один мой палец против чьей-то только начавшейся жизни? Поверь, я много над этим размышлял, разглядывая всё новые короткие культи: обрубки, торчащие из ладони.
Соглашался я далеко не всякий раз, а когда соглашался — не говорил. Неоперабельный перелом бедра, ноги в крошево, парень никогда не будет ходить — палец. Внезапный инсульт, прогрессирующая деменция — ещё один. Врождённый ДЦП, полный паралич тела — два пальца. Слухи ползли. Примерно тогда ты ко мне и пришёл в первый раз, помнишь? Поставили мы на ноги твою Зинку, надеюсь, у неё теперь все хорошо.
Девять. Девять походов в мёртвый мир, и всякий раз назад возвращалось немного меньше меня. И каждый раз, пока я смотрел на открывающийся проход, у меня умирала в руках какая-нибудь тварюшка, а внутри умирала часть души. Девять — это очень много, Саш. Ничего, кроме глубокой гадливости, я к себе больше не испытываю. Люди не могут смотреть на меня без отвращения, сами не понимая, почему. Чувствуют, кем я стал, хотя и не знают причины. Парадоксальным образом, чем больше я помогал людям, тем в большем одиночестве оставался. Но я был к этому готов, это — часть цены.