Мартин наугад двинулся к порту, заглядывая в каждый боковой проход и тупик. В одном из них он даже обнаружил смоковницу, но та была слишком чахлой и никак не походила на могучее дерево, которое описывал Ашер.
В другом месте он наткнулся на громадный пень, но определить, какому дереву он принадлежит, Мартину не удалось. Однако на фронтоне дома, у ограды которого торчал пень, над прочной дверью, обитой полосами железа, виднелись следы тесака, а значит, в прошлом там имелось какое-то изображение. Приглядевшись, он различил что-то вроде остатков когтистой лапы, которая могла принадлежать как собаке, так и льву. А улыбалось ли это животное или нет, было известно разве что хозяевам.
И тут, к великому облегчению, Мартин заметил нечто, окончательно развеявшее его сомнения: к внешнему косяку двери был прикреплен небольшой свиток в футляре. Ба! Да это же мезуза, обязательная принадлежность любого дома, в котором обитают евреи!
Он решил рискнуть и осторожно постучал.
На стук никто не отозвался. Дом выглядел вымершим. Мартин постучал еще раз, на сей раз громче и настойчивее. И вдруг послышался звук шагов. Выглянув из дверной ниши, он обнаружил, что по Королевской улице, на которую выходил переулок, в котором он находился, движется свет факелов. Вскоре он уже мог различить даже голоса стражников.
Можно было затаиться в нише и переждать, но если его обнаружат… Нет, ни в коем случае нельзя привлекать внимание к дому Сарры! Он начал осторожно отступать вглубь переулка, но, едва свернув за угол, нос к носу столкнулся с двумя квартальными сторожами. Эти были без факела, так как уже светало.
— Стой! Кто таков? — грозно окликнул его один из сторожей.
Мартин ссутулился, пряча лицо под капюшоном, и жалобно заныл:
— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, оставьте меня в покое, добрые люди! Я удалюсь тихо, и никто не узнает, что вы встретили меня здесь в столь ранний час!
Он старался говорить, как пьяный, слегка заплетая языком и покачиваясь, но при этом пятясь от стражников. Ему ничего не стоило бы справиться с обоими, но на их звучный окрик в переулок с Королевской улицы свернули еще двое с факелами, и теперь пристально разглядывали ноющего и покачивающегося незнакомца с опущенным на лицо капюшоном. Одного взгляда Мартину хватило, чтобы понять: эта пара — не просто квартальные сторожа, а хорошо вооруженные городские стражники. Они остановились посреди мостовой, преграждая ему путь к отступлению.
— Говори прямо — откуда идешь? — потребовал один из них.
— Клянусь Каабой, я не могу этого вам сказать! — жалобно затянул Мартин. — Моя прекрасная возлюбленная, из лука бровей которой я ранен в самое сердце, не должна пострадать, если вы задержите меня. О Аллах, отпустите меня, добрые люди, ибо я люблю ее, как светлое небо над головой, а супруг ее, уважаемый и грозный человек, не должен узнать, что я был в его доме в столь поздний… или, скорее, ранний час! О, как быстро летит время у ног возлюбленной!.. Поэтому заклинаю вас покрывалом Хадиджи, супруги Пророка: позвольте мне мирно удалиться!..
Не прекращая молоть языком, Мартин отмечал важные детали: те двое, что наткнулись на него первыми, одеты в простые кожаные куртки, однако оба в касках. В руках у каждого — короткое копье. Городские стражники экипированы как воины-пехотинцы: оба в кольчугах и добротных шлемах, на поясе у каждого сабля и кинжал. А у него самого — пара кинжалов, спрятанных в широком поясе, и легкий панцирь из вареной буйволовой кожи под туникой. Перед тем, как отправиться в город, пришлось оставить все металлическое в лагере, чтобы не производить лишнего шума. И справиться с четверыми…
В этот миг один из стражников, стоявших позади Мартина, сорвал с его головы капюшон и осветил факелом его лицо и светлые выгоревшие волосы.
— Шайтан! Да никак это кафир!
— И к тому же хорошо болтающий по-нашему, — добавил его спутник, обнажая саблю.
Мартин умоляюще сложил руки на груди и залопотал, что никакой он не кафир, а просто служит толмачом при начальнике гарнизона благородном аль-Маштубе, и теперь он…
Продолжения не последовало. Стремительно ринувшись вперед, он с силой ударил одного из сторожей ногой в промежность, и пока тот, издавая булькающие звуки, опускался на мостовую, вырвал копье из рук второго. Моментально обернувшись, Мартин древком копья отразил сабельный удар со спины, после чего тупой конец древка с хрустом врезался в переносье одного из городских стражников, а острие, секундой позже, — в живот обезоруженного квартального стража. Извлекать его оттуда не было времени — Мартин нанес жестокий удар пяткой в подреберье единственного уцелевшего стражника, который из-за стремительности происходящего успел лишь до половины извлечь саблю из ножен. Вместо него это сделал Мартин, а в следующую секунду голубая полоса дамасской стали со свистом прошлась по открытой части лица воина, раскроив его наискось. Не переводя дыхания, Мартин нанес удар сверху по загривку корчившегося на камнях квартального сторожа, перерубив вместе с шеей кожаный наплечник. Голова отделилась от тела, ударила струя черной в утреннем полусвете крови.