Орденские рыцари были начеку: едва возникало замешательство или потасовка, они немедленно вмешивались и пресекали безобразия солдатни.
А потом Мартин услышал, как в ворота дома Сарры стучат, раздались громкие требования на германском впустить их.
Мартин тотчас спустился во двор, где застал растерянного Мусу с кривой саблей у пояса. Рыцарь велел ему скрыться с глаз, пока он попытается унять желающих проникнуть в дом.
Этими желающими оказались люди герцога Леопольда Австрийского. Хуже и быть не могло. Мартин отпер калитку, выходящую в переулок.
— Благородные рыцари, — обратился он к крестоносцам на их языке, и те удивленно отступили, заслышав родную речь из уст молодого невольника-европейца. — Высокое счастье — приветствовать вас в Акре! Я молился об этом изо дня в день, и готов опуститься перед вами на колени, чтобы выразить восхищение вашими мужеством и стойкостью. Да благословят вас небеса!
— Ладно-ладно, парень, — буркнул один из длиннобородых австрийцев. — А теперь дай нам пройти.
Однако Мартин по-прежнему стоял на коленях, загораживая узкий проход калитки.
— Прошу простить, добрые господа, но я не имею права впустить вас. Ибо по предварительному уговору этот дом уже занят иной особой.
Австрийцы переглянулись и расхохотались. Но когда он вновь преградил им путь, лица воинов стали суровыми.
— Убирайся, раб! Прежде следовало проявлять отвагу: глядишь, неверные и не пленили бы тебя!
— И кто же предъявил права на этот дом? — прогремел голос рыцаря, восседавшего на коне. Рыцарь неторопливо снял шлем, и Мартин увидел светлую бороду и багровое лицо герцога Леопольда, обожженное солнцем.
Проклятье! Из всех предводителей крестоносцев Мартин больше всего опасался именно этого бахвала и пьяницу из княжеского рода Бабенбергов, помешанного на ненависти к евреям. А теперь его свите вздумалось облюбовать неприметный с улицы дом Сарры.
— Сиятельный господин, этот дом занят его королевским величеством Гвидо де Лузиньяном, — твердо вымолвил Мартин. Он не сводил с герцога взгляда, а его рука лежала на эфесе сабли. Это был всего лишь жест — австрийцев слишком много, и стычка с ними может быть смертельно опасной.
Леопольд расхохотался, воины подхватили его смех.
— Эй, выкиньте-ка отсюда этого пса! — распорядился герцог.
Австрийские и германские рыцари — это не уличные грабители. Ринувшись на Мартина сплошной массой, они просто отшвырнули его в сторону и в два счета обезоружили, а затем с гиканьем и ревом ворвались во внутренний дворик. Кто-то из воинов, заметив Мусу, с размаху опустил на него свой меч, другие, забавляясь, лупили обухами секир по мраморным колоннам, здоровяк в пластинчатом панцире с хохотом принялся мочиться в голубую чашу водоема.
«Только бы они не обнаружили Сарру с детьми!» — в отчаянии подумал Мартин и, опрометью выскочив в переулок, бросился на Королевскую улицу, по которой продолжали шествовать конные отряды победителей.
И все же этот день был не совсем удачным для него. Мартин понял это, заметив на площади перед Королевским замком самого Гвидо де Лузиньяна, гарцующего на золотистом скакуне. Мартин тотчас узнал это красивое лицо, обрамленное кольчужным капюшоном, — он помнил его с того времени, когда доставил в Иерусалим подложное послание графини Эшивы. Голову короля венчал шлем с зубчатой короной, он держался с большим достоинством, и в то же время в его движениях чувствовалась некоторая растерянность, словно он все еще не знал, куда направиться.
Мартин пробился к нему сквозь толпу.
— Мой король! Ваше величество! Взываю к вам как к государю этой страны!
Он так стремительно бросился к Лузиньяну, что конь под ним отпрянул и король от неожиданности едва удержался в седле.
Но Мартина уже теснил своим жеребцом Амори де Лузиньян. Однако Гвидо, справившись с конем, крикнул брату, чтобы не гнал прочь того, кто взывает к нему как к монарху.
— Я где-то видел тебя? — спросил он, оглаживая храпящего коня.
Мартин напрягся. Мог ли король узнать в нем того запыленного рыжебородого рыцаря, который четыре года назад привез ему письмо от Эшивы Тивериадской, которое погубило столько людей? Едва ли. Но отступить он уже не мог.