Но когда он сказал об этом вслух, она вновь стала безразличной. Ее затуманенный взгляд был устремлен в сторону — Джоанна не отрываясь смотрела на распятие, висевшее на стене. Когда же Уильям попытался заговорить о том, что она оскорбила французского короля, сестра вдруг сухо рассмеялась.
— Поверь, я сделала это во благо ему! Когда-нибудь Филипп даже поблагодарит меня за то, что я была столь осторожна.
Уильям изумленно вскинул брови.
— Ты хочешь сказать, что… что ты могла его заразить? — догадался он. — Что же это за хворь?
— Это касается только меня! — снова резко парировала Джоанна.
Никакого доверительного разговора не получалось, хотя Уильям понимал: если он не добьется от нее откровенности, Джоанна останется в одиночестве со своей бедой. В том, что она в беде, он уже не сомневался.
Его участливость только раздражила Джоанну. Они родня, но при этом совершенно чужие люди. Открыться? Доверить брату свою тайну, свое горе и позор? Нет, она предпочитала замкнуться в броне отчуждения, как поступала все это время. То, что она испытала, поняв, кого любила и чем теперь ей это грозит, Джоанна скрыла глубоко в тайниках души. И от того, что ее не оставляли в покое, не разрешали уехать, расспрашивали и выпытывали, становилось только хуже.
Так поступали все — и ее верные слуги, и Пиона, и даже король Ричард. А теперь и братца, вечно холодного и невозмутимого, одолело любопытство. Свое несчастье Джоанна прятала под маской спокойствия, однако страх не покидал ее и рос с каждым часом. Ее дни проходили в мучительной тревоге, ночь не приносила покоя, молитва не давала облегчения. Она была обречена и уже начинала свыкаться с этим. Просыпаясь утром, она не чувствовала внутри ничего, кроме пустоты и леденящего холода. Эта пустота образовалась там, где прежде жило и трепетало ее сердце. И с этим она смирилась. Главное, чтобы ее оставили в покое до тех пор, пока не придется открыться — и шагнуть в бездну…
Молчание затягивалось. Внезапно Уильям проговорил:
— Я хочу рассказать тебе, почему принял решение уйти из семьи и стать тамплиером.
Лицо Джоанны осталось спокойным, как тихая вода, но в глазах мелькнуло легкое недоумение. В семействе де Шампер случались разговоры о странном поступке Уильяма. Почетно быть членом прославленного ордена, с этим никто не стал бы спорить, но ведь не для старшего же сына в роду! Уильяму с момента его появления на свет было суждено возглавить род, унаследовать титул барона Гронвуда и Малмсбери, стать лордом бескрайних поместий! Однако он выбрал участь рыцаря-монаха. И хотя на этой стезе он добился многого и в семье о нем говорили с гордостью, однако его имя всегда окружал ореол тайны. Порой Джоанна замечала, как при имени старшего брата некая горестная тень ложилась на лица ее родителей.
Уильям поднялся, подошел к столу и начал перебирать свитки. Делал он это машинально, явно пытаясь скрыть свои чувства.
— Помнишь ли, Джоанна, однажды на Кипре ты сказала, что я похож на отца? В ту минуту я пережил такую боль и такое бездонное отчаяние, каких не испытывал ни разу в жизни. Ибо мне стало ясно, что я совершил роковую ошибку. Я понял, что я и в самом деле — сын Артура де Шампера!
Уильям почти прокричал эти слова и внезапно отбросил свиток, который сжимал в руке. Когда он снова повернулся к сестре, все еще тяжело дыша, то обнаружил, что отрешенность покинула ее. Джоанна выглядела ошеломленной.
— Но мы всегда знали, что ты наш брат! — растерянно проговорила она.
— Что ж, похоже, что я правильно поступил, покинув Англию. Пересуды улеглись, честь рода де Шамперов осталась незапятнанной. Слава Всевышнему! Ибо что мы такое в этом мире без чести? Жалкий прах…
Его лицо разгладилось, и слова полились потоком. Уильям поведал сестре, каким безмятежным и счастливым было его детство. Он рос веселым и беспечным, как многие дети, уверенные в том, что они любимы. Но уже тогда ему случалось ловить на себе странные взгляды и краем уха слышать перешептывания челяди. Дети ведь очень чутки, они все видят и слышат, в том числе и то, что не предназначено для их ушей и глаз.
— Когда родились близнецы Элеонора и Эдгита, я был рад, что у меня появились сестры. Но наследником и продолжателем рода по-прежнему считался я. Затем на свет появился Гай… — маршал слегка понизил голос. — О, я помню, какое было веселье по случаю его рождения, как все вокруг поздравляли отца, подчеркивая со значением, что младенец — вылитый он. Сэр Артур также не скрывал своей радости, а мне не единожды довелось услышать, как люди говорили, что у барона наконец-то появился законный наследник. Но как же я? Обо мне все словно забыли, и я не понимал, что это значит. Я спросил матушку, она сперва растерялась, а потом страшно разгневалась. Никогда прежде мне не приходилось видеть ее такой суровой к челяди. Мне же она мягко пояснила, что люди болтают невесть какую чепуху, так как Гай действительно похож на своего отца, а я пошел в дядю, короля Генриха, и, таким образом, унаследовал черты Плантагенетов, а не де Шамперов…