Но гораздо больше, чем все эти подозрения, Уильяма де Шампера волновал вердикт орденских лекарей. Какой приговор они вынесут Джоанне?
— Мы не нашли никаких признаков болезни, мессир, — спустя два дня доложил ему главный лекарь. — У леди чистая кожа, высокая чувствительность, чистое дыхание. Она не испытывает никаких телесных недомоганий. Однако это вовсе не означает, что она не больна. Мы не ведаем, сколько времени должно пройти, чтобы лепра проявила себя…
Он сокрушенно развел руками, но, заметив, как вспыхнувшие было надеждой глаза маршала потускнели, а лицо омрачилось, поспешил добавить:
— Есть и еще нечто такое, что должно вас успокоить: я вовсе не уверен, что дама Джоанна имела близость с прокаженным. Я подробно расспросил ее о том человеке, который, как она предполагает, является лазаритом. Она утверждает, что тело его было здоровым и чистым, без каких-либо отметин, присущих лепре, если не считать двух шрамов на левой стороне груди. Однако они, судя по описанию, более походят на следы ожога, чем на очаги болезни.
— И опять-таки — ярко-синие глаза! — де Шампер неожиданно поднялся и начал размашисто расхаживать по затемненному покою, в котором проходила их беседа. Лекарь озадаченно взглянул на маршала, затем продолжил свою речь, но вскоре убедился, что его не слушают.
Наконец Уильям обернулся к нему и переспросил:
— О каком лекаре вы только что упомянули?
— Я говорил об Иегуде бен Авриэле, лучшем лекаре в Акре, который врачевал самого коменданта гарнизона. Мне удалось отыскать его, и он также осмотрел вашу сестру, мессир.
— Ты позволил презренному еврею прикоснуться к моей сестре?
— Лекарю, мессир, и едва ли не самому знающему из тех, что живут в наше время. Он также не нашел у леди никаких признаков лепры. Но дело даже не в том. Иегуда сообщил, что незадолго до падения Акры ему также довелось осматривать молодого статного мужчину, который подозревал, что мог заразиться. И у него он не нашел следов болезни, хоть и прописал ему снадобье, очищающее кровь. Иегуда также упомянул два его шрама на левой стороне груди.
— Где этот еврей? — отрывисто бросил маршал. — Я хочу с ним поговорить.
— Я предполагал, что вы захотите с ним увидеться. Однако, осмотрев даму Джоанну, он покинул замок, и теперь его нигде не могут разыскать. Время неспокойное, мало ли какому воину могло прийти в голову надругаться над старым евреем, а то и прикончить его? Но не тревожьтесь, ради всего святого. Это великое счастье, что молодая женщина, скорее всего, ошиблась. Ее любовник вполне здоров — или, по крайней мере, выглядит таким! Так или иначе, но спустя некоторое время я хотел бы снова осмотреть вашу сестру.
Уильям де Шампер был настолько поражен своей догадкой о том, кем мог оказаться таинственный любовник Джоанны, что не выразил никаких чувств. Да и облегчение, которое ему полагалось бы испытывать, было не полным. Болезнь — если она все-таки проникла в ее тело — может проявить себя и позже. Но Джоанне лучше не знать об этом.
У него потеплело на сердце, когда он увидел, что улыбка снова осветила ее лицо. Джоанна смотрела на него, словно боясь поверить, но Уильям подтвердил: врачи единодушно решили, что она совершенно здорова. В эту минуту он чувствовал себя необыкновенно сильным — не суровым орденским воином, а старшим братом этой прелестной женщины, покровителем.
— Ты можешь оставаться при королеве, девочка. А этот человек… Мартин д'Анэ… я позабочусь о том, чтобы он больше никогда не появился в твоей жизни. Независимо от того, прокаженный он или нет.
Джоанна еще не могла постичь того, что чувствовала. Словно все это время она провела в непроглядной тьме и вот — неожиданно вышла на свет и увидела, как красиво парят чайки над башнями Акры, услышала шум моря за окном, шелест пальм и запах вьющихся роз. Ее тело стало таким легким, что, казалось, еще мгновение — и она взлетит… Нет-нет, все это еще не окончательно, проказа коварна, но ей безумно хотелось верить, что все позади. Лишь одно больно укололо ее: Уильям сказал, что она больше никогда не увидит Мартина.
О, как же она проклинала его все это время, как ненавидела! Но в глубине ее сердца, оказывается, таилась совсем иная боль. Словно она навсегда утратила некий бесценный дар, преподнесенный судьбой.