На время послеполуденной сиесты Мартин оставлял новобранцев в покое. Поэтому сейчас он занял место в воротах, сменив томившегося там воина. Стоя в тени арки ворот, он заметил на галерее, опоясывавшей дворик, Сарру — та выколачивала пыль из переброшенных через балюстраду тюфяков и покрывал. Пожилую госпожу новые хозяева особняка не щадили, заставляя работать в самую жару, а домоправитель, поставленный королем Гвидо, недавно грубо толкнул женщину, решив, что она недостаточно усердна.
Мартин не мог за нее вступиться, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание, но сердце его сжалось. Почтенная Сарра старалась изо всех сил, но ее сноровки и навыков не хватало для прислужницы, а слуги Гвидо без конца болтали, что еврейка хитрит и не желает уходить из своего дома, потому что где-то здесь у нее припрятаны сокровища.
В этом они не ошибались, и Мартину весьма не нравились эти разговоры. Он знал: госпожа Сарра уже неоднократно пожалела, что не согласилась уплыть из Акры на корабле, пока такая возможность еще существовала. Но Леа и беспомощный младенец, но смутная надежда, что Мартин все устроит, и она сможет остаться в своем доме… И вот теперь ей приходилось трудиться не покладая рук, старой служанке Циле уже не хватало сил, и хотя роженицу до поры оставили в покое, зато дети Сарры были на побегушках, то и дело получали пинки и затрещины за нерадивость, а верный Муса был отправлен на конюшню, где чистил лошадей и выгребал навоз из стойл.
Словом, не так уж удачно все складывалось, как представлялось поначалу. Поэтому при встречах с Мартином и Сарра, и ее домочадцы в один голос умоляли его как можно скорее увезти их отсюда. Но именно теперь это было труднее всего сделать. В городе содержалось множество пленных сарацин — бывших воинов акрского гарнизона, и после того, как были пресечены несколько попыток побега, даже мышь не могла покинуть Акру без специального на то разрешения. В кварталах, населенных мусульманами, то и дело проводились обыски и облавы с целью выявления сторонников пленных эмиров, а также лазутчиков, которые могли бы подготовить их побег.
И вдобавок Мартину приходилось прятать в потайном помещении болтливого лекаря. От Иегуды бен Авриэля следовало бы избавиться, пока его кто-нибудь не обнаружил в доме, битком набитом оруженосцами, пажами и приближенными короля Гвидо. Эйрик советовал попросту придушить старого еврея, но Мартин испытывал благодарность к Иегуде, который помог ему освободиться от страхов, связанных с проказой, и не решался на такой шаг.
Тем не менее эта благодарность в любой момент могла погубить самого Мартина. И тогда госпоже Сарре с ее семейством вовсе не на кого будет надеяться.
Когда солнце склонилось к закату, жара спала. Жители Акры начали выходить из домов, а Мартин передал свой пост у ворот другому воину и отправился в порт. В любом случае покинуть город морским путем было бы гораздо безопаснее длительного путешествия через всю страну, разоренную войной.
Он приходил в гавань и раньше, но всякий раз убеждался, что обстановка не благоприятствует бегству еврейского семейства. Здесь повсюду сновали орденские братья — госпитальеры и храмовники вперемежку, шли проверки и дознания, все суда тщательно осматривались таможенной стражей, в особенности те, что покидали порт. А шкиперы, с которыми Мартину удалось потолковать, не желали рисковать и ни за какие деньги не соглашались взять на борт людей, не имеющих подорожной, подписанной одним из предводителей крестоносцев.
Этим вечером Мартин стал свидетелем сцены, как с одной из фелук стражники сводили на берег каких-то бедолаг мусульман; те пытались что-то объяснить, но воины, не желая ничего слушать, колотили их древками копий и гнали в сторону караульного помещения.
Обычная картина для завоеванного города. Но в то же время в порту постепенно налаживалась мирная жизнь. Резня, подобная той, что разразилась в Иерусалиме после завоевания Священного города крестоносцами, в Акре не повторилась. Местных жителей не тронули, так как армия нуждалась в плотниках и пекарях, банщиках и сапожниках. Снова слышались крики зазывал у лавок, сновали закутанные в покрывала женщины с плоскими корзинами на головах, мчались с поручениями пажи в пестрых туниках с гербами своих господ, водоносы на ломаном франкском наречии предлагали утолить жажду, ревели ослы и верблюды, блеяли овцы, которых носильщики-хамбалы волокли на берег по сходням одного из судов. В воздухе витали запахи смолы, водорослей, специй; наряду с арабской и тюркской, повсюду звучала певучая итальянская речь.