Родственники некоторое время стояли, обдумывая Борькины слова. Наконец, Маша заключила:
– То есть ты кого-то превратил в гуся?
– Да, – Борька ожидал более бурного недоверия. Но, учитывая их пристрастие к фантастике, они оба восприняли это как обычное дело, будто ежедневно встречались с разного рода волшебством и чародейством.
– А может он уже того? Обратно превратился? – предположил Михалыч. – Здесь много всяких ходит, может мы его видели?
– Да, может его фотография есть? – поддержала Маша.
– Фотография? – Борька зачем-то похлопал себя по карманам. – А, вспомнил! Есть на его телефоне. Он меня просил поснимать иногда.
Он достал телефон, наблюдая, как легко приняли такое чудо как превращение хозяева дома. Впрочем, их мозг уже подготовлен для разного рода небылиц, так что искорки в глазах разгорелись еще ярче, предвкушая новое приключение, причем наяву, и они точно хотели бы в нем поучаствовать.
Михалыч глянул на лицо Василия в охотничьем камуфляже и сразу отмахнулся:
– Не. Такого не видали, – и потерял всякий интерес к остальным фотографиям. – У меня память на лица моментальная. Один раз увижу – больше не забуду. Уж не знаю от кого такая досталась, может от прадеда. Он ведь у нас до войны старостой был. Дед председателем в колхозе. А мы вот… – он с какой-то отстранённой досадой махнул рукой.
А Маша, напротив, чуть ли не вырвала телефон из рук брата. Но сразу опомнилась и виновато взглянула на Борю:
– Можно?
– Конечно, – Боря улыбнулся. Она явно заинтересовалась Васькиной физиономией. Вон начала даже пролистывать фотографии одну за другой. А они ведь очень даже похожи. Оба светловолосые. Правда, у Васьки не такие соломенные волосы, как у нее. В остальном всё такое же. Брови светлые, ресницы. Они улыбаются даже одинаково. Единственно, у Васьки нет ямочек на щеках. Ну, может быть, в детстве были. А у Маши они есть, почти как у Яны. Вспомнив Яну, Борька загрустил. Он часто думал о ней. Практически постоянно. Смышленая девчонка из лаборатории никак не давала ему покоя. Он изо дня в день переваривал сцену расставания. Чего ей тогда не понравилось, он не мог понять до сих пор.
"Может быть, просто устала и не хотела, чтобы я на нее взвалил лабораторные работы? – думал он. – Но ведь она же сама отказалась ехать. Хотя, надо признаться, там от нее пользы гораздо больше. Впрочем, с другой стороны, если бы она приехала со мной, может быть председатель и не стал бы затевать эту комедию с колесами. Сложно. Всё очень сложно, – заключил он." На все запросы Бори о том, как идут дела, она всегда отвечала однозначно: "Всё под контролем." Уже почти месяц он здесь без Яны, но думать о ней стал только чаще. Борька, конечно же, осознавал, что его чувства к этой девушке выходят за рамки рабочих отношений, но не мог до конца дать им определение от того, что не был опытен в отношениях между мужчиной и женщиной. Но никому он не хотел довериться больше, чем ей. Только с ней хотел делиться всеми своими планами, успехами и неудачами.
– А это кто? – Маша оторвала Борьку от тяжких дум.
Боря посмотрел в телефон. На экране был изображен Васька рядом со своей подругой. Борька, конечно же, знал ее, но не подал и виду. Зачем? Вместо этого он ответил:
– Думаю, коллега.
Машу такой ответ удовлетворил не полностью, но продолжать допрос не стала. И вновь углубилась в просмотр фотографий, где Васька позировал на охоте или во время отпуска на юге. Она всё больше и больше им интересовалась. Васька ей явно нравился, от телефона не отогнать. Что не скажешь про Михалыча. Отчего-то тот вдруг погрустнел. Борька, конечно же, это сразу заметил и пытался разгадать резкую перемену настроения, но ничего не шло на ум. Борька посмотрел на него, ожидая, что Михалыч сам поделится.
– Интересная у тебя жизнь, – пробасил Семен. – Нет, не возражай, я не про Москву. Тебе те развлечения не нужны, ты деловой. Ты дело делаешь.
Борька открыл было рот, собираясь отпустить длинную речь по поводу плюсов жизни в деревне и про то, что наоборот, это он, Михалыч, живет более интересной и насыщенной жизнью, но Михалыч его остановил, подняв руку.
– Там, в твоей Москве, думаю, не мало сыщется таких как ты, – он чесал бороду, подыскивая слово: – Правильных, что ли… Ну, таких, кто за дело всей душой стоят, болеют. Только вот сюда никто не приезжал еще. Ты, считай, первый. И… – он запнулся, думая, как же высказать ту сокровенную мысль, которую явно вынашивал уже не один день, а может, и не один год. – Словом, наблюдаю я тут за тобой исподтишка. Ох и изменился же ты, право! Из младенца в юнца, а сейчас, почитай, что и мужик тебе не каждый подстать будет. Вон как Шурке сунул, – он довольно улыбнулся, а Борька подумал, что рука после удара у него стала болеть чуть больше. Михалыч продолжал, и Борька его уже не перебивал. Конечно, ему льстила подобная оценка от самого Михалыча, но он еще не услышал истинную мысль. – Ну, я не об этом. С Шуркой я еще поговорю. А, да что я тут мямлю! Душа у меня просит чего-то другого. Нет, не подумай, всё у меня хорошо. Дом, работа, хозяйство. Но интерес пропал. Председатель к какому черту только не отправляет. А я и рад, люблю делом заниматься. Я же тут с детства вырос. Каждое болото знаю. Всё загнивает. Всё! Ты ж сам видел, как на Совином Болоте пусто. Никого не встретишь. Говорил ему, мол, давай заказник, что ли тут какой справим. А он, мол, не до этого. А до чего же тогда? Сидим, как шкурники. Только о себе заботимся. Пробовал я в заповедник устроиться, но он не отпустил, как-то договорился с ними, и не взяли. Здесь ему нужен, видите ли. Плевать на него! Ну, довольно болтовни, – Михалыч перешел к окончанию слишком долгой для него речи. – Возьмешь к себе?