Кэри догадывалась, как нелегко удерживать новоявленному начальнику хоть какой-то порядок. Если бы кхиры, и правда, напали на лагерь, капитану было бы легче. Руководить боем, сражаться до последнего солдата, убивать врага, не раздумывая, — это он умел хорошо. Но врага не было. Разве что не желающая подчиняться приказам бабёнка-«латино».
Угроза капитана оказалась не пустым звуком. Когда Вонда попыталась тайком притащить подруге завтрак, Мартин примчался следом. Вырвал из рук Эвелин вскрытую банку тушёнки, зашвырнул за колючки периметра: «Пища — только для бойцов! Любое общение с дезертиром буду рассматривать как измену! Что-то неясно?» Что могло быть неясного? Побагровевшая от увесистой оплеухи щека Маккейн являла собой аргумент зримый и убедительный.
Ни ланча, ни обеда, ни ужина в этот день Эвелин не получила. Мартин запретил колонистам подходить к её импровизированному жилищу и пускать «изменницу» в боксы. Кэри поняла это, попытавшись наведаться в госпиталь, узнать о раненых. Часовой задержал в дверях шлюза: «Извините, мэм, вам сюда нельзя». В голосе парня — имя его Эвелин не помнила — слышалось сожаление, но смотрел он непреклонно, руку не убирал с увесистого десантного тесака. Оставалось пожать плечами и выйти назад под дождь. На свежий воздух, так не похожий на затхлую духоту внутренностей железной норы.
Обструкция, устроенная Мартином, угнетала Эвелин, и пустой желудок способствовал депрессии. Всё, что творилось в лагере, было неправильным, несправедливым. Капитан десантников не имел никакого права руководить колонистами! Нельзя же всерьёз воспринимать повышение, полученное накануне от Мердока, которого новоявленный «заместитель» тут же и пристрелил! Теперь, когда Толстяка и Байярда нет в живых, за судьбу экспедиции, вернее того, что от неё осталось, должна отвечать она, Эвелин Кэри! Таким было пожелание Императора. Но о той встрече не знает никто. А кто она в глазах всех этих оказавшихся в беде людей? Ничтожная жалкая женщина. Привычка заставляла их сбиться в стаю вокруг самого сильного, самого агрессивного самца. На которого можно переложить заботы о собственной безопасности, о выживании.
Но здесь и сейчас выжить таким способом не получится! Мартин упрямо вёл всех прежним путём, хоть ртаари ясно дала понять: подобная тактика обречена. Эвелин недоумевала — неужели никто, кроме неё, не понимает таких очевидных истин? Скорее, ей были понятны поступки тех, для кого жить стало слишком унизительно или слишком страшно, тех, кто выживать в новых условиях вообще не захотел. Но остальные?! Неужели они так и просидят в своих норах, заткнув уши, зажмурившись, пока Шакх не сожрёт их?
Однако порядок, установленный Мартином, оказался хрупким. Вечером этого же дня случилось очередное ЧП. Брагински, не желая смириться с полной несостоятельностью вверенной ему техники, попытался собрать из подручных средств дизель-генератор, чтобы обеспечить энергией хотя бы холодильники лабораторного корпуса с хранящимися в них медпрепаратами и запасом кровяной плазмы. Генератор работал, но разность потенциалов на клеммах категорически отказывалась появляться. Это стало последней каплей для рассудка завтеха. Сначала он просто сидел, обняв своё детище, и плакал. Сорокалетний мужчина рыдал, словно младенец. Затем сбежал куда-то в тёмные недра штабного корпуса. Сразу искать не стали, всполошились лишь после того, как потянуло гарью. Когда Брагински нашли и скрутили, он уже был полностью невменяемым, крушил всё, что поддавалось уничтожению, пытался устроить поджог. Серьёзного пожара не получилось — на планетарных базах используются преимущественно негорючие материалы, и недостаток кислорода в приспособленных для герметизации помещениях сказывался. Физически никто не пострадал, разве что сам «поджигатель» получил небольшие ожоги. Но то, что Брагински сошёл с ума, для многих стало шоком большим, чем поражение в ц’Аэре, чем казнь Мердока и самоубийство Байярда. Те двое представляли созданные людьми институты социума. Иерархия имперской колонии развалилась, и тут же была заменена другой, изначальной, наиболее примитивной, но действенной — стаей приматов. Завтех же олицетворял человеческие технологии, знания, фундаментальные представления о законах мироздания. Когда рухнули и они, оказалось, что заменить их нечем. И как только погас серый зимний день, как только лагерь снова утонул в кромешной тьме, шок вырвался наружу. Каждый остался один на один с неизвестностью, ощутил себя в шкуре пещерного жителя, ничего не знающего об окружающем его мире и полностью от него зависящего. Мартину не хватило опыта предугадать, во что это выльется, да и не мог он оказаться одновременно везде, не мог каждого ухватить за руку, остановить, привести в чувство. Слишком многим хотелось забыться, не думать о предстоящем. Единственным спасеньем для его власти оказалось то, что половина колонистов были профессиональными солдатами, дисциплина стала частью их инстинктов. И то, что Мартин по-прежнему ожидал штурма.