В последнее время даже Амали начала бросать на свою хозяйку странные взгляды, когда та выезжала на конную прогулку в сопровождении красивого чернокожего мужчины. Как и ожидала Деирдре, ее похождения было намного легче хранить в тайне от мужа, чем от слуг.
Поначалу Деирдре беспокоилась также по поводу Бонни. Если правда то, что она влюблена в большого чернокожего мужчину — а когда Деирдре однажды присутствовала при его посещении больной, у нее исчезли сомнения по этому поводу, — то та, собственно, должна была почувствовать, что теряет его. Однако Бонни ничего не замечала. Она, казалось, испытывала блаженство, когда находилась в одной комнате с большим чернокожим, а на Деирдре смотрела с нескрываемым восхищением. Бонни еще никогда не видела такой ухоженной дамы из высшего света. Эта девочка вряд ли выросла на большой плантации. В любом случае она сначала робко, а затем очень эмоционально поблагодарила Деирдре за то, что та отдала ей свою ночную рубашку. Такой прекрасной вещи у нее никогда не было.
— Это же прекрасно, Дже… Цезарь, разве не так? — спросила Бонни у своего друга.
Это походило на трогательную попытку пококетничать. Однако Джеф лишь злобно посмотрел на нее, и Бонни прикусила губу. С тех пор как она сюда попала, она снова стала мысленно называть его настоящим именем. Пират Черный Цезарь был достоин восхищения, и Бонни уважала его, однако мужчину, о котором она мечтала, звали Джеф. Впрочем, ей нельзя было так обращаться к нему. Накануне, когда у нее вырвалось это имя, он сердито накричал на нее, несмотря на то что они были одни. Бонни так и не поняла, почему он так резко на это реагирует. Джефа не разыскивали под его настоящим именем, и он мог спокойно называть себя так, даже не находясь на борту «Морской девы». Однако молодой человек был исполнен решимости забыть все, что было связано с его прежним существованием. Бонни сожалела об этом и с присущим ей неистребимым оптимизмом надеялась, что это когда-нибудь изменится.
Исполненных обожания взглядов, которыми Джеф обменивался с Деирдре, она не замечала. Одна лишь Амали обратила на это внимание, но она могла поделиться наблюдениями только со своим грудным ребенком и с маленькой Нафией:
— Большой смотрит на миссис так, как Маленькая на Большого…
Бонни, однако же, вскоре нашла друга и доверенное лицо в доме Дюфренов, с которым могла поговорить обо всех своих заботах. Это был доктор, который с возрастающим удовольствием заботился о своей очень медленно выздоравливающей пациентке. При этом симпатия, которую испытывал Виктор по отношению к девушке, не имела ничего общего с сексуальным влечением. Бонни была для него не более чем раненным ребенком. Но вскоре он понял, что у нее очень ясный ум и за неприступным фасадом, который она демонстрировала ему как чужому мужчине, скрывалось искреннее и дружелюбное существо.
Виктор очень осторожно обращался со своей пациенткой — он тоже заметил рубцы на ее теле и правильно истолковал их. Следовательно, когда девушка снова пришла в себя, он перестал прикасаться к ней и даже смену бинтов поручал Амали. Зато он с удовольствием присаживался у кровати Бонни, чтобы поговорить с ней. И очень скоро она рассказала ему свою историю. Конечно, кое-что Бонни утаила, прежде всего — убийство своего хозяина. Однако о том, что касалось жизни на корабле, она рассказывала очень подробно: и о том, как она стала канониром, и о тех уловках, которые помогали ей на борту корабля выдавать себя за мальчика. В конце концов Бонни рассказала Виктору о своих мечтах. Когда-нибудь она хотела бы поступить так же, как Твинкль, — осесть где-нибудь навсегда.
Виктор поморщился, когда Бонни выразила желание вернуться вместе со своим другом на борт «Морской девы».
— Бонни, я ведь не знаю, что замышляет Цезарь, — осторожно произнес доктор. — Наверное, он опять хочет стать пиратом. Но если он… если ты для него хоть что-нибудь значишь, Бонни, я бы советовал вам остаться на суше. Такой крепкий и сильный человек, как он, может наслаждаться жизнью, которую вы вели, еще лет десять. Но ты… Уже сейчас это слишком тяжело для тебя. Я ведь вижу, что с тобой произошло.