— Гадость! — сплюнул он в сторону. — Может, только у меня кровь такая невкусная?
Ответа не последовало. Бреда тихо шмыгала носом на самом краю кровати. Нянька мирно посапывала на сундуке. А Отто не уходил, хотя и следовало покинуть сестру, пока кто-нибудь случайно не обнаружил его отсутствие. Однако он лежал в темноте и вспоминал… Все, не хочу…
— Не хотите вспоминать? — переспросил Вацлав, не ставя в тетради точки. — Снова?
— Вы догадливы, молодой человек. В одном вы ошибаетесь: я не она. И не другая. Но я расскажу вам, кто спас ту, первую. Или правильнее было бы сказать, последнюю. Расскажу, потому что ненавижу гадину всем сердцем. Вы готовы слушать?
Его уха коснулась черная вуаль, и Вацлав согласно кивнул, пытаясь удержать держатель для карандаша во влажных пальцах.
1.5
— Изголодавшийся вампир способен учуять человека за несколько верст, а вот у сытого чутье притупляется. Граф никогда бы не уловил запаха живой плоти, не вылези эта плоть из телеги — возможно, так было бы лучше для всех, — рассказчица хрипло рассмеялась. — Уж для меня так точно, не сомневайтесь. Но вышло иначе. Она вылезла. Как черная змея из мертвой главы.
Хозяйка снова закашлялась. Вацлав терпеливо ждал.
— Граф долго решал, что с ней делать. Так долго, что она успела проститься с отцом. Будь у вампира душа, я могла бы сказать, что его душа все время металась между двумя желаниями — укусить и отпустить. Первое почти победило. Женская кровь куда слаще мужской. Особенно той, которой граф насытился из разорванного горла разбойника со шрамом. Голод отступил надолго, вернув ему забытое чувство сострадания — уйти или дать уйти ей уже не казалось таким уж невыполнимым делом. О том, чтобы забрать девчушку в замок, граф не думал, но вопрос сына, хоть и застал врасплох, добавил третье желание — сохранить ей жизнь, но всего лишь на время.
Чем дольше граф смотрел, как истерзанная девчушка пытается обуздать взбесившихся от присутствия нежити лошадей, тем желание забрать ее в замок становилось сильнее. Она напомнила ему себя живым — и не только бледным лицом в обрамлении длинных черных волос, а желанием бороться до последнего, даже когда проигрыш очевиден.
— Она не выживет, отец… Одна в горах… Почему вы сомневаетесь? — искушал его взрослый сын. — Она умрет если не от клыков волков, то от начавшегося у бедняжки жара.
— Я слышу тебя…
Однако, когда упрямица все же сумела взобраться на лошадь, граф засомневался. А вдруг она сумеет доскакать до деревни, чтобы найти приют. А потом, если Богородица будет к ней достаточно милостива, сыщется и тот, кто не посмотрит на отсутствие главной добродетели невесты.
— А если нет? — не унимался сын. — Будьте милостивы вы… От Бога милости беднякам ждать не приходится…
Граф бросил взгляд на сына и шагнул к лошади. Но с первого раза подойти не смог, пару раз пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы не получить копытом в лицо. Ещё мгновение, и он ощутит на губах сладкую тёплую кровь… Просто убьет. Но тут девчушка принялась молиться, и её судьба решилась иначе. Граф осторожно укутал её в плащ и приложил ко лбу ладонь. Несчастная горела даже больше, чем он мог предположить. Однако граф не усыпил ее сразу, а дождался, когда сын принесет черную каракулевую шапку. Шапка даст несчастной дочери на завтра возможность выплакать свое горе.
— Отец, начинает светать…
Они едва успели добраться до замка. Граф опустил пленницу на кровать и велел слуге закрыть ставни.
— Я останусь с ней… Если она переживет этот день, она переживет и ночь, — ответил он на многозначительный взгляд горбуна, буравящий его из-под косматых бровей.
Но вскоре граф испугался, что уже этим днем составит жару конкуренцию за девичью жизнь. Близость горячего тела подстегнула уснувший голод, и одинокая слюна не успокаивала сухое саднящее горло. Он отходил к окну, сжимал пальцами портьеры, и спокойствие возвращалось, но стоило вернуться в кресло, как все начиналось по новой. Убить ее, убить прямо сейчас, шептал он солнцу, буравя взглядом толстое дерево ставень.
Граф почти решился забрать жизнь девчушки, он уже коснулся пальцем спутанной пряди, чтобы отвести от худого плеча, и вдруг замер — губы несчастной вновь приоткрылись, только вместе с привычным стоном, вырвалось из ее груди еще и имя — Михей. Граф насторожился и приподнял веко спящей…
— Нет!
Он отпрыгнул к окну и, почти забывшись, хотел распахнуть ставни. Но потом нашел в себе смирение дождаться рассвета.
— Разбуди Генриха и пришли ко мне! — бросил он через дверь горбуну.