— Вы бредите, Ваша Милость. Если и есть в них схожесть, то она в черных кудрях. Хотя любовь слепа…
Он снова схватился за ножницы и не увидел, как Генрих оскалился на него, обнаружив два острых клыка.
— Согрей воды! — приказал он.
Горбун нехотя отложил ножницы и поднялся.
1.6
Согрел воды и самостоятельно притащил наверх кипящий котел, но у кровати мальчика нашел лишь графского сына. Генрих будто очнулся при приближении горбуна.
— Отец… — он обернулся в поисках старшего вампира. — О, нет! — воскликнул в ужасе, но горбун специально плеснул ему на ноги кипятка.
Только обувь намочил, другого урона мертвому он сделать не мог.
— Ваша милость… Я сам.
Горбун проявил чудо прыти и добрался до второй комнаты в считанные секунды. В тёмной комнате нечетко дрожали ночные силуэты дубовой мебели, и в тягучей тишине слышалось лёгкое причмокивание. Горбун кашлянул. Его старший хозяин застыл, точно изваяние, а потом вдруг резко опустил девушку на кровать, но не вышел из-под тьмы балдахина. Тогда горбун решился кашлянуть повторно, но прошло еще одно долгое мгновение, прежде чем хозяин обернулся. Между его темных бровей залегла глубокая складка, но хозяйская хмурость ничуть не смутила слугу.
— Благодарю за заботу, — сказал граф абсолютно спокойным, достаточно мягким, голосом. — За меня не тревожься. Я знаю, что делаю. А сейчас, прошу, оставь меня и не беспокой до самого рассвета. Займись Михеем. И уложи Генриха спать.
Горбун вновь тяжело вздохнул и поплелся восвояси, шумно подволакивая ногу. Он нарочно оставил дверь приоткрытой, постоял в коридоре, но его хозяин действительно решил не уходить и мучить себя и дальше горячей девичьей кровью.
— Я успел… — сказал горбун через порог.
— Слава Богу…
Молодой вампир рассмеялся первым и звонко, а горбун лишь глухо закашлялся. Отодвинул в сторону мертвого и склонился над полуживым мальчиком.
— Отправляйтесь спать, ваша милость. Его сиятельство явно желает, чтобы вы уснули раньше его появления в капелле.
— Он ее укусит, если мы ничего не сделаем…
Горбун не поднял глаз от окровавленных ног мальчика.
— Вы не чувствуете запаха крови? — спросил он глухо.
— Я чувствую другое. Я хочу, чтобы этот мальчик жил… Жил со мной. Это намного сильнее жажды крови…
— Жажда жизни? — перебил горбун и самостоятельно перевернул мальчика на бок.
Графский сын расправлял кружевные манжеты и проверял, насколько плотно сидят перстни на его тонких синюшних пальцах.
— Ты любишь моего отца, как сына, я знаю… Ты меня поймешь.
— Вы не справитесь с живыми в замке… Не справитесь со своим проклятьем. Вы их убьете, а потом — себя.
— Не веришь?
— Вам — нет. Вашему отцу — да. У него есть сила воли, но даже ее мало, чтобы победить проклятие. Идите спать… Если он ее убьет, так тому и быть… У вас кишка тонка убить себя…
— Спаси жизнь Михею, и ты увидишь, на что я способен.
Горбун не повернул к говорящему головы.
— Идите спать. Этот день все решит…
Медленно, будто превозмогая боль, графский сын затворил дверь комнаты, оставляя горбуна врачевать больного. Стремительным шагом вышел во внутренний двор замка, прошел по длинной дорожке, присыпанной первыми мёртвыми листьями, и вошел в помещение, смутно напоминающее капеллу. Там, в темноте на каменных пьедесталах возвышались два раскрытых гроба. Черный и белый. Как и он с отцом, весь в мать. Только не добро и зло сошлись под готическими сводами, а два монстра разных мастей.
Графский сын обернулся к арке небольшого оконца — воображение живо нарисовало ему собственный силуэт и отцовский. Он не такой высокий и безумно худой. Один черный, как смоль, другой — белый, как снег. Их сближала лишь болезненная бледность. Один взрослый мужчина, другой — тоже взрослый, даже старый, древний, навечно запертый в теле худосочного юнца.
— Доброго дня и приятных сновидений, мой мальчик, — передразнил Генрих безразличный спокойный тон отца.
Затем резво вскочил на пьедестал, закинул ногу в высоком сапоге в белый гроб и возлёг на атлас, сложив на груди руки крестом, как и следует делать покойнику.
— Доброго дня, папа, — отозвался уже грустным звонким голосом.
В звенящей тишине склепа тут же послышалось шарканье горбуна. Тот задвинул крышку, но не до самого конца. Его рука замерла, когда юный хозяин вдруг открыл глаза.
— Тебе отец что-то сказал про девицу? — спросил Генрих едва различим шепотом, но горбун ответил в полный голос:
— Чтобы я позаботился о ней, будто она его дочь.
Слуга налег на крышку, но юноша, перехватив ее тонкими пальцами с длинными острыми ногтями, проговорил уже значительно громче: