— Ты теперь тоже думаешь, что они похожи?
— Уберите немедленно руку. Солнце встаёт. Я должен закрыть ваш гроб и сделать то, о чем просил ваш отец. Позаботиться о девушке.
— Она похожа на Анну! — прорычал Генрих, уже двумя руками сдерживая напор крышки. — Она похожа на мою сестру, слышишь? Убеди в этом отца до конца. Прошу тебя! Только тогда он не убьет ее, и она вырастит для меня Михея! Слышишь, убеди отца…
Горбун промолчал, безразлично глядя в светлый гроб, словно тот был пуст.
— Я никогда и ни о чем не просил тебя! — почти завизжал Генрих. — И сейчас я прошу не за себя, а за того, кого ты любишь, как преданный пес. Он изгрызет себя, если сожрет эту девицу. А он сожрет…
— Ваша сестра умерла слишком давно и никто уже не помнит, как она выглядела, — прошипел горбун. — Уберите руки, иначе я передавлю вам пальцы и, обещаю, вы вспомните, что такое чувствовать боль.
Юноша в ответ толкнул крышку на слугу и сел.
— Ты забыл, что у нас прекрасная память? Говорю тебе, она похожа на Анну. Она похожа на обыкновенную деревенскую девку! Понимаешь?
— Если ваша милость тотчас не угомонится, я позову графа, слышите? Тогда вам придется несладко, избалованный вы мальчишка!
— Если он сожрет эту девчонку, нам всем придется несладко. И ты первым в этом убедишься, горбун!
— Спать! — рявкнул слуга. — Я сказал!
Когда он с силой налег на крышку, юноша еле успел убрать руки и рухнул на влажный ледяной атлас. Темнота давно не казалась графскому сыну такой светлой. Он плакал. Плакал так, будто был живым. Навзрыд.
— Я знал, что вы не любите меня, отец, — шептал он, кусал губы, — но не думал, что ненавидите меня так же сильно, как ненавижу вас я за годы бесстыжей лжи… Если б только возможно было проклясть вас сильнее, чем вы уже прокляты, я бы не испугался призвать все силы рая себе в помощь. Анка, Анка… Милая моя Анка… Я выращу Михея как сына, обещаю тебе, Аннушка. Клянусь своей душой, которую он забрал у меня и которую ты бережно хранишь на небесах...
Горбун тихо стоял над светлым гробом, слушая стенания молодого господина. А когда рыдания наконец смолкли, с горьким вздохом повернулся к двери. Через пару долгих мгновений та скрипнула, и хозяин замка молча прошел к своему гробу.
— Она жива. Не надо так на меня смотреть.
— Михей тоже жив. Мертв только ваш сын. Дайте ему шанс побыть немного живым.
Хозяин ничего не ответил горбуну, и тот молча задвинул крышку черного гроба. Затем закрыл на замок дверь склепа и отправился обратно в замок, беззвучно шевеля губами: он молил всевышнего спасти и сохранить всех и каждого. Тяжело ступая, поднялся наверх и заглянул в начинающую светлеть спальню: гостья продолжала спокойно спать, заботливо укрытая одеялом. Горбун подошел к окну, отряхнул пыльные портьеры и распахнул створки, впустив в затхлую комнату чистую прохладу раннего осеннего утра.
— Отто, бедный мой Отто, вы совершили очередную роковую ошибку. На каком же свете вы научитесь просчитывать партию на два хода вперед, — проворчал старик себе под нос, еще раз тряхнул портьерами, отдергивая их до самого края, чтобы солнце заглянуло туда, где оно уже несколько веков было нежеланным гостем. — Бедняжка…
Непонятно, кого теперь пожалел горбун, но лицо его приняло траурное выражение, а сам он сгорбился еще сильнее. Отошел от окна и, не глядя на кровать произнес:
— Ты родилась под несчастной звездой, и даже бог теперь тебя не спасет.
1.7
На столе вспыхнула новая свеча, осветив бумагу и пальцы Вацлава. Он на мгновение поднял глаза, чтобы проследить за дымком от затушенной спички
— Позвольте уточнить, — начал затем робко. — Имена героев. Бесник — это горбун, верно?
Возражений не последовало.
— Генрих — сын графа, виконт, если я правильно разбираюсь в титулах.
Снова в ответ тишина.
— Паренька звали Михей. Его сестру…
— Елисавета… — отозвалась рассказчица хрипло. — Я не называла еще ее имени.
— Благодарю. Вы не назвали и графа. Только имя. Отто?
— Граф фон Леманн замер на пороге девичьей спальни, не смея занести ногу для следующего шага. Он знал, что сюда, в дверной проём, тусклый свет луны не добирается, здесь не видно смертельно-бледного лица с дикими горящими глазами, — рассмеялась хозяйка. — Пока он стоит здесь, с кровати виден лишь его силуэт. Он напрасно убеждал себя в том, что замер на пороге для спокойствия гостьи. Молоточки в висках ровным боем выстукивали иной ответ. Еще с вечера граф почувствовал себя плохо. Шёл третий день присутствия детей в замке и третий день с его последней еды. Он продолжал сжимать кулаки, чтобы новой болью погасить обжигающую сухость в горле. Голод дал о себе знать слишком рано, и причина этому восседала сейчас на высокой кровати, сминая тонкими пальцами старую крестьянскую шапку. Вампир провёл подле живого тела слишком много времени, вдыхая знойный аромат запекшейся крови. Однако утолять голод девчонкой нельзя… Не сейчас, когда слёзы все еще горят на её щеках… Только как сдержаться?