Граф видел, как при мысли о горбуне, Елисавета вздрогнула.
— Не стоит судить о людях по красоте или уродству. Он ведь был добр к тебе сегодня днём. Ты же не станешь это отрицать?
Елисавета кивнула.
— Вот и славно. Сейчас ложись спать, а завтра Бесник приготовит для тебя ванну, чтобы ты могла надеть чистое платье. Потом он подберет тебе туфли.
— Ванну? — переспросила испуганная Елисавета. — Для чего ванну?
— Тебе надо смыть кровь… И все плохие воспоминания. Доброй ночи!
Затворив дверь, граф со всех ног бросился к лестнице, слетел с нее мимо ступеней, пронесся через гостиную в кухню и спрыгнул в кладовую. Схватил первую попавшуюся бутылку, вытащил зубами пробку и залпом осушил до последней капли.
Когда молоточки начали затихать, вампир услышал внутренний голос: он говорил ему, что предложение сына отправить детей к пастухам не такая уж плохая идея. Через пару лет совесть успокоится, и он сможет насладиться и телом девочки, и ее кровью. Но тут же другой голос, который был и одновременно не мог быть голосом мертвого сердца, возопил, что не желает отпускать лесных гостей. И граф поспешил с ним согласиться: он устал от гробовой тишины замка. Он жаждет слышать в серых стенах склепа живые голоса. Пусть даже платить за это удовольствие придется кровавыми слезами.
Слуга смотрел на него сурово, затем сообщил, что Генрих после разговора о пастухах заперся в башне.
— В ней нет дверей, Бесник, — усмехнулся граф фон Леманн.
— Вы меня прекрасно поняли, Ваше Сиятельство.
Граф тут же решил отправить сына в деревню за едой — прогулка определённо пойдёт мальчику на пользу. Затем схватил пару бутылок и отнёс в кабинет, где быстро, даже не опускаясь в кресло, составил для виконта список дел на текущую ночь.
Через минуту виконт фон Леманн демонстративно разорвал этот лист на пять тонких полосок и швырнул в окно. Отец нашёл его сидящим на каменном полу в удалённой башне замка, буравящим взглядом пустую каменную стену. Обиделся за отобранную игрушку, подумал граф. Никогда не вырастет, так и останется младенцем!
— Я всё запомнил. Овечий сыр с альпийских лугов вместе с овечкой помоложе, мука с мельницы — мешок пшеничной, мешок кукурузной, пару курочек из деревни. Если ещё чего-нибудь пожелаете в моё отсутствие, только свистните.
— Это моя просьба, именно просьба, — сказал граф как можно спокойнее, потому как отлично видел, что сын вновь находится на грани — и что будет за гранью, он не желал знать, и уж тем более не желали заранее узнавать норов молодого вампира его маленькие гости. — Елисавета сейчас желает только плакать в темноте своей комнаты в обнимку с отцовской шапкой. Вся еда, думаю, достанется Михею.
— Так что ж вам самим-то не слетать, раз вы свободны от охраны девицы от самого себя?!
Виконт аж взвизгнул и побелел настолько, что граф отступил на шаг — вдруг ещё кинется к нему на шею со слезами, и тогда действительно придётся лететь самому, а оставлять Генриха одного с детьми небезопасно, как не прискорбно ему было это сознавать.
— Да, я постараюсь обернуться за час до рассвета, — продолжал скрежетать зубами виконт, — чтобы успеть помочь Беснику в предрассветной дымке собрать в саду яблоки, умытые росой. Или они терпят до завтрашней ночи?
Граф коснулся рукой волос сына — осторожно, будто боясь обжечься идущим от них паром едва сдерживаемой ярости.
— Генрих, милый, тебе надо проветриться. Прогулка пойдёт тебе на пользу.
— Вы и ко мне в ангелы-хранители заделались или из образа выйти не можете? — проскрежетал зубами сын, потеряв на миг в разговоре с отцом всякую осмотрительность.
Граф убрал руку и нахмурился.
— Генрих, ты дерзишь или просто не нашёл лучшего сравнения?
— А что может быть лучше?! — виконт даже подпрыгнул, всплеснув руками. — На демона-искусителя вы явно не похожи, и, кажется, со всей вашей заботой об этих детях, совсем забыли, что на земле не осталось ничего святого, и вы, как вампир, тому доказательство!
Генрих кричал, и крик перерастал в стон, яростный и необратимый, усиливаемый эхом пустой башни. Граф снова сделал шаг в сторону сына и положил руку на его вздрагивающее плечо. Голос отца зазвучал мягко, раздражение, вызванное несговорчивостью сына, оседало в пустой груди тяжёлым камнем.
— Уж мы-то с тобой прекрасно знаем, что Бог есть, поэтому даже на нас он иногда благотворно влияет. Эти дети просто Божье провидение, и ты поймёшь это, когда успокоишься. Лети, остынь и прекрати беспочвенно ревновать.