— Я?
От неожиданности вопроса Вацлав обломил грифель и пришлось схватиться за медь и дрожащими пальцами быстро подкрутить кольцо держателя, ведь хозяйка могла в любую минуту продолжить свой рассказ.
— Вы, вы! — смеялась она за спиной у гостя. — Мы с вами одни, так что можете ничего от меня не скрывать. Я унесу много секретов с собой в могилу. Так что у вашего секрета будет отличная компания. И я буду с вами честна. Скажу, зачем позвала вас, зачем рассказываю вам все это…
Хозяйка избушки обошла стол, и Вацлав впервые увидел ее силуэт: довольно высокая, слишком худая, в черном? И с вуалью на лице. Вдова? Должно быть… Она присела на чурбанчик у огня и сгорбилась. Сколько ей лет? Явно не старуха, но давно и не молодуха.
— Не спорьте, — заговорила траурная дама глухо. — Ведь чертовски приятно говорить о другом неприкрытую правду, смаковать чужое падение, упиваться чужой болью, смеяться над прожигающими чужое сердце слезами, заранее зная исход… — замолчала на мгновение, чтобы разворошить огонь. — Я не скрою от вас ничего. Расскажу все так, как было однажды рассказано мне в одной довольно доверительной беседе.
Дама зашуршала тетрадью и поднесла ближе к огню, чтобы прочитать:
— У меня остался один приличный костюм. Тот, что достался от старого барона, у которого матушка служила кухаркой, благодаря чему ели мы всегда досыта. До тех самых пор, пока барон, вконец разорившись, не продал городской дом и не забрал матушку с собой в деревню. Оставшись в городе один одинешенек…
Хозяйка замолчала и, вырвав лист, поднесла к огню, но в самый последний момент отдернула руку:
— О, черт! — выругалась она из-под вуали, и Вацлав понял, что за восклицанием последуют его собственные слова: — Поезд дернулся, и клякса растеклась на всю страницу. Наверное, правы те, кто делает записи карандашом. При повторном прочтении, их можно стереть и сохранить чистый лист чистым. Места на странице почти не осталось, а следующий лист марать жалко. Стану писать, когда случится что-то действительно примечательное. И что же? — голос чтицы иронически взвился, как пламя в очаге. — Так ничего примечательного и не случилось за всю вашу долгую поездку по Трансильвании?
— Нет.
— Тогда ответьте правдиво на мой вопрос. Знаете ли вы, что такое любить?
— Нет.
Вацлав так сильно замотал головой, что дрогнули концы шарфа и даже тяжелый кулон.
— Ну, а хотя бы влюбленность вам знакома? — голос хозяйки саркастически дрогнул.
— Нет, — прошептал молодой человек, но шепот его потонул в звонком смехе траурной дамы.
— Полноте! Вы же не станете отрицать, что вам приглянулась рыжая дочка трактирщика?
— Нет, — отрезал Вацлав зло. — Я расспрашивал ее о культурном наследии деревни.
Дама шаркнула ногой и хлопнула себя по коленке чужой тетрадью.
— Жаль, если это так…
Хозяйка бросила вырванный листок в огонь и отвернулась в темноту.
— Это прекрасно — любить, — голос ее сделался совсем глухим. — Поначалу это всегда прекрасно. Но, право, вы же не станете отказываться от рождения только потому, что в конце придется стать немощным стариком и умереть. Правда, можно умереть и молодым, не дожидаясь одряхления тела… Однако странная это штука любовь. В любви никто не может вовремя остановиться. Все с радостью прыгают в яму с отбросами из собственной страсти без какой-либо надежды выбраться из нее живыми. От любви не отмыться, ее вонь страшным шлейфом тянется за нами всю жизнь, отравляя новые ароматы, которые щедро дарит жизнь…
Дама резко поднялась и уставилась на огонь.
— Вы, мужчины, не любите вспоминать свои поражения, а любовь всегда поражение, даже когда тебе кажется, что ты победил. Я права?
— Я не понимаю, о чем вы говорите… — прохрипел Вацлав и стукнул старым медным держателем для карандаша по такому же древнему столу. — Не могли бы вы продолжить свой рассказ?
— Про девчушку и разбойников? — Дама рассмеялась, и горечь, прозвучавшая в ее голосе, только сильнее утвердила Вацлава в мысли, что все это произошло давным-давно именно с ней. — Нет, не хочу… Мне хочется говорить о вас, молодой человек. Скажите, вы когда-нибудь чувствовали себя избранным высшими силами? Вы же играете на скрипке...
— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сударыня?
И он не понимал, откуда такая осведомленность — про скрипку он говорил лишь дочери трактирщика в приватной беседе. Сплетница, рыжая сплетница… А чего он ждал от смазливой деревенской девки?