— Вы верите в нечистую силу? — продолжала дама из-под вуали. — В Кобольта, например? И прочих домашних духов? Или того хуже — в оборотней и вампиров? Вам, как ученому человеку, должно быть известно про вашу австрийскую истерию по поводу холеры, разбушевавшейся давным-давно в наших краях. Так вы верите в вампиров или нет? — выплюнула траурная дама уже в его сторону.
Вацлав кашлянул.
— Ваша история будет про вампира? Продолжение незаконченного творения лорда Байрона? — добавил уже совсем зло.
Манера изъясняться и наряд говорили о том, что с деревней эта женщина теперь имеет мало общего. Немецким языком она владела отменно, пусть в нем и проскальзывал легкий акцент.
Хозяйка вернулась к чурбачку и, присев на него, одернула платье и замерла, склонив голову к самым коленям, отчего ее голос прозвучал глуше прежнего.
— Про мальчика, который считал себя избранным.
Она снова резко поднялась и двинулась к столу, но бросив перед гостем тетрадь, зашла ему за спину. Вацлав раскрыл тетрадь и тряхнул карандашом.
1.4
От хозяйки хижины шел тошнотворный запах трав. Не выдержав, Вацлав чихнул, но не получил в ответ пожелания здоровья, только фразу под диктовку:
— Так и запишите. Мальчик со всей силы зажал пальцами нос, но напрасно: предательская пыль уже сделала своё подлое дело, и он чихнул. Да так сильно, что нянька тут же подскочила с сундука, на котором только что задремала.
— Ну сколько ж говорить тебе, дурёхе, чтобы не раскрывалась, — проскрипела она сонным голосом и сдобрила слова старушечьим шарканьем.
Из своего тёмного укрытия мальчик увидел стоптанные нянькины башмаки совсем близко и еле сдержался, чтобы не схватить старуху за ногу: пусть бы она упала и никогда больше не поднялась с пола, подумалось ему со злостью. Чтобы эти мерзкие старые юбки не мели больше половицы, по которым ступают босые ноги сестры. Чтобы смрадное дыхание беззубого рта не отравляло сладостного мятного аромата, источаемого мягкими волосами сестры. Чтобы ему больше не приходилось тенью скользить по коридору и мерзнуть на этом проклятом полу.
Он никогда не любил няньку. За постоянное ворчание и шамканье пустым ртом, за заунывные колыбельные песни и вечные причитания, а теперь, когда их с сестрой развели по разным комнатам, стал ненавидеть старуху со всей силой своей детской души за то, что та стала тенью ходить за сестрой, не давая им даже словом перемолвиться ни в открытую, ни по секрету.
А секретов с лета скопилась уйма. Да таких, какими дети не делятся ни с матерью, ни с отцом. Вот бы спутать все нитки в нянькиной корзинке, чтобы больше при тусклом свете оплывающей сальной свечи не стучали деревяшки спиц, вывязывая теплые платки для дочери графа, пока та пытается не уснуть до прихода брата.
— Заболеешь и умрешь, как все твои братья, — услышал раздосадованный мальчик нянькино покрякивание и стиснул кулаки.
Проклятая старуха! Сестра не умрет, никогда не умрет. Он, Отто фон Леманн, не допустит этого. Никогда! Мальчик чуть было не стукнул кулаком по деревянному полу, но вовремя спохватился и затаился, чтобы старуха не прознала про его присутствие. А нянька еще долго стояла подле кровати девочки, опасаясь, что та проснется, и вот наконец медленно прошаркала обратно к сундуку. Старые деревяшки заскрипели под такими же старыми костями, и вскоре — хотя лежащему под кроватью мальчику казалось, что минула целая вечность — послышалось спокойное громкое сопение. В ту же секунду каскад светлых волос посыпался с кровати, и маленькая белая ручка принялась шарить по полу.
— Эй, Отто, ты там не уснул? — спросила сестра совсем тихо.
Брат хотел поймать руку и стащить сестру на пол, будто это она была виновата в том, что старуха проснулась. Но не успел и потому пополз из-под кровати на животе, встал на четвереньки и наконец выпрямился во весь свой пока что небольшой рост. Позади послышалось тихое хихиканье, за которым последовало легкое прикосновение к макушке: он знал, что длинные пальцы сестры вынимают сейчас комья пыли из его нерасчесанных на ночь волос, струящихся по спине почти до самого пояса.
— Отто, ты сейчас похож на седого кобольта! Повернись ко мне — уверена, что и на губах у тебя пыль!
Он быстро смахнул пыльную бороду рукавом ночной рубахи и только тогда обернулся к кровати. Портьеры не были плотно задернуты, и в пробивавшемся в комнату лунном свете мальчик походил на маленькое привидение: худое лицо в обрамлении иссиня-черных волос светилось в темноте, будто лик луны, и девочка даже вздрогнула, натягивая к подбородку одеяло, словно защищалась от непрошеного гостя, явившегося к ней в полночь с того света.