Леандр остановился у полуразрушенной стелы с эльфийскими письменами.
«Laerîn», — прочёл он, и язык будто обжёг горьким привкусом.
«Мать говорила, что эльфы не пишут — они вплетают слова в мир. Значит, это не просто надпись. Это проклятие».
Леандр скользнул пальцем по надписи "Laerîn". Буквы жгли подушечки пальцев, но он не отдернул руку — боль была странно приятной, как царапина от кошки.
«Бабушкины сказки», — яростно подумал он. «Отец был чистым ахейцем. Должен был быть».
Но тут же вспомнил, как в девять лет залез в фамильный склеп и нашёл дневник деда: "Сегодня Лириэль снова не ест. Говорит, наша пища для неё — яд. Как может эльфийка выносить моего ребёнка?"
Дорога вывела его на круглую площадку, окруженную полуразрушенными колоннами. Ветер играл с клочьями тумана, обнажая мраморные плиты, испещренные трещинами. В центре возвышался черный алтарь, покрытый засохшими кровяными узорами. Леандр скривился - вокруг алтаря лежали пять тел в белых плащах паладинов.
Он подошел ближе, преодолевая отвращение. У всех мертвецов были вырваны языки, а на лбах - выжженное клеймо в виде черного солнца. Но самое странное - их груди были распороты, но сердца оставались нетронутыми. Будто убийца искал что-то другое.
А затем он увидел Его.
Раймунд висел на черном вереске, ствол которого пророс прямо сквозь алтарь. Тело паладина сохранилось странно хорошо - ни признаков разложения, ни даже бледности смерти. Только пустой взгляд, устремленный в небо без солнца. Его доспех звенел на ветру, но под металлическими пластинами, казалось, не было тела - лишь смутные очертания, угадываемые по движению ткани.
Раймунд висел, как плод на ветру, но его пустые глаза смотрели внутрь Леандра.
«Ты знал. И они убили тебя за это», — подумал Леандр, ощущая странное родство с мёртвым. Оба они были преданы: Раймунд — своим орденом, он — своей родиной.
Леандр потянулся к висящему телу, и в этот момент перстень на его пальце взорвался.
Острая боль пронзила руку. Леандр вскрикнул, наблюдая, как серебряная оправа плавится, превращаясь в жидкий металл. Капля упала на камень и начала пульсировать, формируя хрустальные лапы, сегментированное брюшко, ядовитое жало...
Скорпион размером с крупную собаку щелкнул хвостом, его синее жало светилось в полумраке. Леандр отпрыгнул назад, как раз в тот момент, когда тварь вонзила кинжалоподобное жало в плиту, где только что стояла его нога.
— Чертова магия!, - выругался он, выхватывая кинжал. Ударом сапога он раздавил две передние конечности твари, но осколки стекловидного тела тут же начали стягиваться, регенерируя утраченное.
Скорпион бросился в атаку. Стеклянная тварь щёлкнула жалом, и Леандр услышал голос Георгоса:
— «Совет Шести не прощает любопытства».
Он рванулся в сторону, чувствуя, как жало прорезает кожу на боку.
«Чёртовы маги. Чёртовы паладины. Чёртов лес», — мысленно ругался он, выхватывая кинжал.
В кармане болтался трут для курева - последний подарок старого хозяина ночлежки. Одним движением он выхватил тлеющий фитиль и швырнул его в чудовище.
Раздался звук ломающегося стекла. Скорпион взвыл, его тело начало трескаться, рассыпаясь на тысячи синих песчинок. В последний момент, перед тем как полностью исчезнуть, песок сформировал знакомое лицо - Георгос улыбался ему, словно одобряя происходящее.
Леандр тяжело дышал, прижимая руку к ране на боку. Кровь сочилась сквозь пальцы, но рана казалась неглубокой. Он поднял взгляд на висящее тело.
— Чёртов полукровка, — вдруг выдохнул Леандр, глядя на пустые доспехи. — Ты тоже, да? Поэтому они тебя повесили?
Ветер донёс из леса обрывок шёпота на эльфийском. Он понял слова, хотя никогда не учил этот язык: —"Кровь зовёт кровь..."
Леандр резко обернулся, но вокруг были только деревья.
«Галлюцинации. От яда скорпиона», — попытался убедить себя. Но спина была мокрой от холодного пота.
— Тебе это больше не понадобится, — пробормотал он, обыскивая карманы мертвого паладина. Внутренний карман плаща хранил небольшой кожаный дневник.
Первые страницы были заполнены обычными записями солдата - отчеты о патрулях, заметки о погоде, даже рецепт какого-то снадобья. Но чем дальше он листал, тем страннее становились записи. Последние страницы были исписаны кровью, буквы светились в наступающих сумерках.