От неудобного сиденья нога затекать стала. Я встал, повёл плечами, размялся. Потряс ногою, чтоб колючие мурашки прочь ушли. Осмотрелся. Милонеговы гриди вели себя беспечно: оружие поснимали, караул не выставили. Двое и вовсе костерок затеплили и жарили на огне чего-то. Струйка дыма поползла вверх – по степи её далеко видно будет.
Я покачал головой. Милонег приметил, хмыкнул в усы, но гридям ничего не сказал. Оно вроде и понятно – земля-то своя, чего бояться? В подбрюшье стольного града ни один тать не сунется, чревато. Но малых разбойничьих ватаг и здесь хватает, не просто так Ёрш на угров жалуется. Налетят такие, стрелами посекут да обратно в степь, будто и не бывало их никогда. И вроде бы не взяли ничего, а кровь пролили.
Я хотел упрекнуть Милонега, однако негоже корить воеводу на глазах воев его. Надо как-то так, чтоб не слышал никто. Я сунулся было подойти ближе, но тут вернулась сторожа. Прыщавый гридь, по виду суще юнец, сказал громко, что ниже по реке есть добрая отмель, в самый раз от берега к берегу. Милонег велел подниматься, и стало не до разговоров. Ладно, потом скажу, когда на ночь вставать будем.
Отмель и в самом деле оказалась добрая, по ширине хватало, чтоб половина дружины в ряд прошла. И течение не сильное, хотя на отмелях вода обычно стремглав бежит, но здесь берега раздвигались, и от того напор ослабевал. Ну и добре. Лишь один недостаток я выискал: идти по воде без малого саженей тридцать, а что на том берегу творится – неведомо. По самой кромке сплошь тянулись кусты талинника, а дальше берег вздыбливался, будто его Святогор ногой ударил. А ну как прячется в кустах кто?
– Сторожу бы вперёд послать, – сказал я Милонегу.
Тот и сам это ведал, но то ли снова не счёл нужным, то ли ещё почему, а только сторожу посылать не стал. А Белорыбица усмехнулся:
– Тебе, Гореслав, впору Зайцем прозываться.
– И в самом деле, Гореслав, уж больно ты опаслив, – кивнул Милонег. – Нам ли на родной земле татя бояться?
Я пожал плечами: как пожелаете, я предложил, а вы решайте. Только зачем по сторонам просили смотреть, коли от советов отмахиваетесь?
Первым в воду ступили Белорыбица и тот прыщавый, что весть об отмели принёс. Следом за ними пошёл я – чего ждать-то? Вода лошадям до запястья доходила, мне по икры. Тёплая, зря я давеча не искупался, легче оно, когда от пота телесного речною водицей очистишься. Я по шагу нагнулся, зачерпнул пригоршню воды, плеснул в лицо – благостно. Но глаз от иного берега не оторвал. Скоблило на душе, тревожило. Бывает так: вроде и беспокоится не о чем, а тяготит что-то, и тягость эта с самого нутра идёт.
После меня в реку Милонег вошёл, за ним остальные. Витязь всё же озаботился моею тревогой, велел ближним гридям тулы расстегнуть. По мне так лучше бы вовсе спешились и шли со снаряжёнными луками, но и так тоже ладно.
Однако тревожился я зря. Если бы на ином берегу и впрямь тать какой затаился, так давно бы проявил себя. Белорыбица уже серёдку перешел, и вся дружина наша в воду шагнула – тут бы самый раз ударить. Но ветви талинника даже ветер не качал. Нет так нет; я вздохнул свободней, а Милонег усмехнулся на меня глядючи.
И тут они выскочили. Разом. Скуластые вершники в войлочных шапках и кожаных нагрудниках. Числом, наверно, как и мы, и такие же ненастороженные. В два шага пронеслись по отмели до середины и споткнулись об нас. Под прыщавым встрепенулся испуганно конь, дёрнул задом, попятился резко и сбросил седока в воду. Белорыбица растерялся, замер, а я шагнул к ближнему чужаку, взял его за пояс и дёрнул на себя. И пока он падал, сорвал с его пояса саблю. Сабля не меч, крепкий доспех ею не посечёшь, но всё одно оружье, пусть теперь попробуют меня взять. Чужак хлебнул водицы, зашипел, а я вздёрнул его на ноги и поставил пред собой наподобие щита. И сабельку к горлу посунул, чтоб не ерепенился.
Милонеговы гриди, наконец, опамятовали, вскинули луки, но и чужаки воспряли, расстегнули тулы, затараторили по-своему. Я такой речи раньше не слыхивал, и что они кричали – не разобрал. Да и надо ли? Сейчас кто первым стрелы метнёт, за тем и счастье воинское выйдет. Только стрелы метать никто не стал. Милонег поднял руку, останавливая своих, а из-за спин чужаков выехал вершник с непокрытой головой и с витою гривной на шее. Голова была седая, а гривна серебряная.
– Здравствуй, Милонег, – произнёс седоголовый тихо, и чужаки замолкли, прислушиваясь к его словам. Седоголовый подождал немного и продолжил. – Долго же ты ходил, заждался тебя князь Благояр. А ты, гридь, – это он уже мне, – саблю-то опусти. Не хватало нам ещё из-за тебя брани с ханом Тогрулом.
Милонег расплылся в улыбке, ну не иначе родича встретил.