Я спросил:
– Как отец мой поживает?
– Хорошо поживает, да продлит Макошь его нить до самого окоёма. И мы, слава Дажьбогу, не жалуемся. А братец твой младший гоголем ходит.
– Он сызмальства такой, – отмахнулся я. – А матушка?
Капуста вздохнул, приложил пальцы ко лбу.
– Ты уж не обессудь Гореслав, но матушка твоя померла. Да будет земля ей пухом. Уж два года тому как.
В груди будто головнёй обожгло. Губы дрогнули, брови сошлись. Матушка моя… Давно меня не было, даже подумать страшно сколь лет минуло с моего ухода, но дня не случалось, чтоб я в мыслях с ней не здоровался. А следовало молитву заупокойную читать.
Вошёл холоп, поставил на стол блюдо с поросёнком, пшеничный каравай, ендову с квасом. Сухач надломил хлеб, потянулся к поросёнку, а у меня в горле пересохло. Я взял ковш, поддел из ендовы. Квас пахнул яблоком – свежим, с кислинкой. В родительском доме такой до самых зимних холодов подавали. Капуста знал, чем угощать.
В клеть снова заглянул холоп.
– Чего тебе? – нахмурился Капуста.
– Новый гость сердится, поросёнка требует, а стряпуха его только в печь сунула. Как быть-то?
Капуста встал, расправил рубаху под кушаком.
– Ладно, вы тут покуда сидите, – и вышел.
Сухач ухватился за поросёнка двумя руками, жевал, похрустывал хрящиками, косился на меня будто пёс голодный от миски, пальцы облизывал. А я к еде так и не притронулся. Я и квасу выпил всего ковш. Невмоготу стало, грустно. Вспомнились годы детские, когда мать от избытка родительской любви обнимала меня и гладила русые вихры на макушке. Отец же окромя хворостины ничем ко мне не притрагивался. Вправду сказать, было ему за что розги о спину мою ломать, но и хвалить тоже было за что. В воинской да в иных науках я преуспел как никто иной, однако слов добрых я от отца не слышал. Братцу моему младшему слов таких сказано было много, а мне ни единого. Ну да Сварог по чести всё рассудит, коли судьба нас на пару перед ним поставит, а покудова буду жить дальше.
Вернулся Капуста. Ноздри раздуты, желваки на скулах ходуном ходят, видать, разговор с новым гостем оказался неприятным.
– Вот ведь, леший косматый, – выругался Капуста. – Откуда такие берутся! Уж как только меня не поносил – а не ответишь. Гость! …в душу его коромыслом… Главное, платит золотом. Стерплю.
Капуста сел, выпил квасу, уставился в стену задумчиво.
Вот тебе и разговор друзей после стольких лет разлуки. Один в стену смотрит, другой о потерях вздыхает. И только Сухач знай хрящами хрустит да рыгает. Мне вдруг захотелось развернуться да приложить его ладонью по спине, чтоб все хрящи из него вместе с зубами повылетали… Сдержался. Сухач мне нужен, иной дружины у меня ныне нет, а этот хоть и в чужом городе, а всё одно как рыба в воде, и если я его ладонью приложу, так он седмицу с лавки не встанет. Ну и на кой мне лежачий дружинник?
– Что ж, Гореслав, – сказал наконец Капуста, – как бы там ни было, а видеть тебя я рад, и на дворе своём приветить почту за честь. К отцу ты не пойдёшь, правильно думаю?
Я кивнул.
– Ещё какая помощь от меня нужна?
– Приютишь – и на том спасибо. А я, будет случай, отплачу сполна.
– Обижаешь. Дружба деньгами не мерится.
– Я не о деньгах.
Капуста протянул мне через стол руку, я принял. Крепкое пожатие у Капусты, мужское. А Сухач продолжал давиться поросёнком, и я подумал: вот куда в него убирается?
Покрывало отошло в сторону, и в клеть заглянула Радиловна.
– Пойдём-ка, батюшка мой, отдохнёшь с дороги. Я тебе светёлку приготовила, тюфяк свежей соломкой набила. А потом и банька поспеет.
– Да не один я, Радиловна.
Бабка сверкнула очами на Сухача.
– Ну и этот… срам божий… Куда ж без оного? Пущай тоже идёт.
Я всё время дивлюсь Сухачу. Куда бы мы с ним не пришли, где бы не остановились, все его хают, а он хоть бы раз ухом повёл – совсем не обидчивый. Или это его жизнь так побила, что он на слова грубые внимания не обращает? Мне бы так.
Едва мы вышли во двор, как отворилась калитка и показался Белорыбица. Да не один – с отроками. Я вздохнул, отёр ладони о рубаху – этого добра нам только не хватало. По глазам Белорыбицы я сразу понял, что пришёл он ко мне, и пришёл не с разговором. Брови сдвинуты к переносице, в глазах Перуновы молнии. Иному бы не по себе стало, может и прочь бы попятился, да только не я. Я повёл плечами, разминаясь, хрустнул костяшками. Сухач разом смекнул, что в намечающихся событиях он лишний, и юркнул под навес. Радиловна вздумала было трясти пальцем перед Белорыбицей, как давеча перед нами, да только я взял её легонько за локоток да под навес к Сухачу направил, и кивнул для понятливости, чтоб придержал тот бабку, покуда я с бывшими попутчиками беседовать буду.