При светлом оке Дажьбога лезть в драку без объяснений не решиться даже самый отъявленный головорез, поэтому Белорыбица зыркнул по мне глазищами и прошипел:
– Ты бы вернул саблю булгарину.
Вот, значит, по что он пришёл. Саблю ему подавай. Впрочем, не это главное. Знал он прекрасно, что саблю я не верну, во всяком случае, без выкупа, и шёл ко мне именно ради драки, потому и привёл с собой двух отроков. Думает, втроём они со мной справятся. Что ж, их право, пускай думают. Я только одного понять не могу: какое им вообще дело до булгарина? Если уж тому так его сабля дорога, то и шёл бы за ней сам, или слугу прислал, глядишь, сторговались бы. Я человек не гордый, не богатый, много не стребую. Но и своего, конечно, не уступлю. Однако пришёл Белорыбица, человек булгарину чуждый, и, стало быть, дело тут совсем даже в другом.
Из-под навеса обеспокоенная Радиловна снова крикнула Белорыбице, чтоб шёл он прочь, не обижал гостей честных, но ни я, ни тем более Милонеговы служки на слова её внимания не обратили. Белорыбица встал лицом ко мне, отроки позади него. Отроки были каждый о семи сажень: здоровущие, сытые. Не в этом году так по нови их непременно примут в дружину, и станут они прозываться не отроками, а гридями. И каждому повяжут широкий пояс с медными бляхами, дадут копьё, меч и укажут место в гриднице. Но покуда они всё равно отроки, поэтому и встали позади Белорыбицы, а не рядом.
На крыльцо вышел Капуста, зевнул, облокотился о балясины. Он не стал, как Радиловна, беспокоится обо мне, наоборот, следил с большим интересом, что во дворе творится. Клянусь Чернобогом, он бы даже об заклад ударился, если было с кем.
– Верни саблю, – повторил Белорыбица.
Он стоял наготове, голос дрожал. В какой-то миг мне показалось, что он боится… Нет, не то, чтобы боится – опасается. Мелькнуло в его глазах какое-то понимание, но пускать в душу перед боем неуверенность или иные какие мысли – очевидная гибель. Я себе такого не позволяю.
– А что, если не верну? – глухо спросил я.
Он ударил без замаха, быстро. Вернее сказать, он думал, что быстро. В самом деле кулак метнулся к моей голове вялой плетью. Я качнулся влево, ухватил руку за запястье, повёл вниз и по кругу, и Белорыбица как слепой щенок ткнулся лицом в землю. Первое, чему научила меня жизнь за родительским порогом, видеть не то, что есть, а то, что намечается. Едва Белорыбица повёл кулаком в мою сторону, я уже понял по вздувшимся жилам, куда он удар направит, и всё, что мне оставалось, повернуться в другую сторону. Это я и сделал. А он прочертил носом землю и потерялся в безвременье.
Оставались отроки. Они не струсили, увидев старшего товарища упавшего ниц и как будто уснувшего – честь им за смелость. Они двинулись ко мне с двух сторон разом, и сделали всё так, как учили их наставники в дружине. Один ударил, целясь в живот, второй попытался взять меня захватом за шею. Молодцы. Только и я не вчера родился. Видели бы они, как бились мы в урочном бою с Малютой. Вот уж кто большой любитель кулачной потехи, даром что шестой десяток разменял. Ему что трое, что четверо, что десять – исход одинаков. Он и меня валял частенько, покуда не выучил я его ухватки. Так вот если б видели сии отроки сшибки наши, то подхватили бы Белорыбицу под мышки да поволокли прочь со двора. Но они не видели, а я просвещать их не стал. Того, что в живот меня целил, я срубил ладонью по шее – коротко и резко. Он хрюкнул и осел. Под второго нагнулся, вышел ему за спину да подтолкнул лбом к столбу навеса. Столб треснул, навес осыпался, Сухач едва успел дёрнуть Радиловну в сторону, чтоб кровля ей на голову не пала.
И всё, закончился бой. Славно. Я подошёл к Белорыбице – он дышал глубоко и спокойно – снял с него боевой пояс, повесил на плечо. Отныне он мой, и если Белорыбица захочет его вернуть, то пусть выкуп готовит, а по-иному я пояс ему не отдам.
Сухач смотрел на меня со страхом. Он, конечно, догадывался, что в жизни своей я в разных передрягах бывал и на кое-что способен, но одно дело догадываться и совсем другое видеть это воочию. Впечатления разные.
– Хорош ты драться, – проговорил он с хрипотцой и вытер со лба испарину.
Капуста в тон ему качнул головой:
– И в самом деле хорош.
Он так и не сошёл с крыльца, стоял, положив локти на перила, и поглядывал с усмешкой на неподвижные тела незваных гостей.
– Ты прости, – сказал я, – что навес твой поломал. Дашь топора, так починю.
Капуста отмахнулся.
– Навес что – холопы починят. Сам-то как?
– Да что мне будет.
– Тогда в баньку ступай, стынет.
И вернулся в избу.