Я приготовился к смерти. Глянул тоскливо на булгарскую саблю, что лежала на лавочке возле баньки, и подумал: да разве это поможет? И Капусту жаль. От силы дружбы нашей и законов гостеприимства он всяко этому волхву воспрепятствовать вздумает – и следом за мной в Навь отправиться. Говорил Малюта: не нужна нам эта девка, всё через неё потеряем! Как в воду смотрел.
Ну да от наказа волхва не избавишься. Он не просит, он говорит, что делать, и ты идёшь и делаешь. А попробуешь оспорить, или отказаться, или не сделать, так перед глазами его лучше не вставать. Так что если волхв чего-то захочет, он того непременно найдёт и добьётся.
Я прочитал молитву и пошёл умирать. В детстве мама рассказывала, что умирать не страшно. Это как уснуть: закрыл глазки – и уже Калинов мост плывёт под ногами. Но в детстве умирать просто, потому что душа чистая, и по мосту ты не пойдёшь, а полетишь. А взрослая душа обременена дурными поступками и чёрными мыслями, и все они тянут вниз. Мост такую душу не держит, пропускает сквозь себя в Нижний мир. Одна надежда: если кто-то поможет перейти.
Мне не поможет никто, и потому было страшно. Но чего заслужил – то и получу.
– Здравствуй, Гореслав, – молвил волхв.
Я поклонился.
– В самое время ты в Голунь прибыл, не опоздал. Всё сделал, как я того хотел, и ныне к тебе другое дело будет.
Я выдохнул: это что ж получается, волхв не в досаде и беда мне не грозит? Господине Волох, прими благодарность мою.
– Рад услужить тебе, отче, – то ли прохрипел, то ли прошептал я.
Волхв приметил краем глаза подслушивающего наш разговор Сухача да как ударит посохом о землю. Сухач икнул громко и что есть силы прыснул за угол. Вот те раз! А я думал, он бегать не умеет. Я скривился в усмешке, а волхв о Сухаче уже позабыл и снова повернулся ко мне.
– Собирайся, Гореслав. Завтра по зорьке пойдёшь назад на полянскую межу, туда, где тебя воеводой остаться звали.
– К Ершу? – удивлённо вскинулся я.
Отче Боян кивнул.
– Встретишь там посланцев моих, и с ними обратно в Голунь пойдёшь. Сядете на дворе у Капусты, и будете ждать, покуда я вам не скажу, что дальше делать. Времени у тебя на весь путь – седмица.
Я растерялся: какая седмица? Тут в оба края двумя не обойдёшься. А ещё девку найти нужно. Если ведунья прознает – а она прознает! – то в наказание всяко меня изведёт. Получается, хоть с той стороны, хоть с этой, мне едино гибель грозит. Ну и кого слушать?
– Да как же, отче! Только туда пять дён идти.
– Возьмёшь у друга своего коня, за три дня до Ерша доберёшься. А уж там поспешайте, – он помолчал, глядя на мои сомнения, и добавил. – О делах твоих знаю. Не беспокойся. Всё тебе будет в своё время.
Развернулся и пропал, будто не бывало его никогда. Ни словом не дал объясниться.
Я плюнул. Знает он! Что может знать он о том, как душу рвёт, когда товарищи твои… и лодья… и вся жизнь… И тут меня повело: а ведь верно – знает! Дажьбог с этой девкой, тут догадаться не сложно, что мысли мои о ней пекутся, ибо связала она нас меж собой крепче самых крепких пут. Но как он о воеводстве моём проведал? Об этом только я да Ёрш сговаривались. Никого рядом не было. Ну пусть Сухач ещё, но этот прихвостень больше на стол смотрел, чем на нас. Не мог он сообщить!
Сзади подошёл Капуста, положил руку мне на плечо.
– Пойдём, Радонег, коня тебе подберём. Есть у меня два жеребца сильных. Один, будто ночь чёрный, другой – что огонь Перунов. Глянем, который тебя больше примет.
И мы пошли.
А на следующий день по зорьке я выехал с Капустина двора верхом на рыжем жеребце с густой светлой гривой. Имя ему было сродни божьему костру – Огонёк. Принял он меня сразу, едва мы зашли с Капустой в конюшню. Да и я, признаться, на другого жеребца даже смотреть не захотел, только на этого. Я протянул ему заготовленное загодя кислое яблочко, и Огонёк взял его с моей ладони мягкими тёплыми губами, всхрапнул благодарно. Капуста снарядил ему седло походное со стременами. Удобная вещь эти стремена, я уже пробовал. Нога будто на лавке стоит, а когда мечём замахиваешься, так упираешься в них и удар получается сильнее. Многие вершники стали стременем пользоваться. Но я не любитель конного боя. На лодье или, скажем, в пешей рати мне сподручней, а к конной лихой сшибке особая привычка нужна.
Пояс Белорыбицы я Капусте отдал. Попросил продать, а деньги чтоб он себе взял за гостеприимство. Капуста поначалу отказывался, говорил о дружбе, об уважении, но я настоял. Тогда в ответ Капуста дал мне сапоги и войлочную накидку от дождя прикрываться. Я принял всё это, подпоясался булгарской саблей и двинулся в путь. Сухача я не взял. Он проводил меня до ворот, но сколь я не всматривался в его лицо, так и не понял: рад он, что остаётся, или нет.