Заря едва занялась, поднялись первые дымки над крышами, застучали калитки, заскрипели колодезные коловороты. Голунь просыпалась. Залаяли дворовые псы, полетела к облакам бойкая петушиная перекличка. Я вёл Огонька в поводу. Человек я не лёгкий, а он не двужильный, успеем ещё друг друга обременить.
Голуньские улицы не в пример киевским тянутся широко и прямо, и все как одна ведут к торговой пристани. Чтобы не удлинять себе путь, с Зачатьевского конца я свернул в Кузнецкий проулок, потом на Шорный ряд, проехал мимо Сенного рынка, мимо княжеской усадьбы. Из-за ограды донеслось зычное: Русь, подымайся! Огонёк испуганно запрял ушами, я похлопал его по шее, успокоил. На лодье или в пешем походе мы тоже этот клич используем, но только перед боем. В иные моменты заветный зов применять нельзя, ибо сила его от частого употребления оскудевает. Но у каждого свои порядки, и я со своими указами в чужие дружины лезть не собираюсь.
Мы вышли на окраину. За спиной остались последние домины, а перед глазами лёг киевский шлях. Хотя какой там шлях – побитая конскими копытами да тележными колёсами полоса сухой земли, и чем дальше от города, тем она более неприметной становится. Тянется она узкой змейкой от деревеньки к деревеньке, петляет между холмами, ныряет в лощины, огибает овраги и теряется в Боровицком поле. Только вчера я пришёл по ней в Голунь, а ныне уходить должен. Ну да вся моя жизнь – дорога.
Селение Ерша стоит на границе между полянами и северянами, и хотя к Киеву оно ближе, земли всё же считаются северскими. Если идти от него на полдень, то в самый раз выйдешь к Днепру, а если двинешься на полночь, упрёшься в земли радимичей. А уже за ними кривичи, вятичи, заповедная голядь, мещера и гордые духом словене на Ильмень-озере. Сторона наша славянская велика и красива, а будет ещё величественнее и краше. Я в этом не сомневаюсь. Нам бы только не сориться между собой, не искать мелких обид, не видеть в извечных врагах друзей, не слушать наветов. И вот тогда всё будет хорошо, и ни одна заморская змеюка нас не покусает.
Я поднялся в седло, и Огонёк бойко застучал копытами по тропинке. Глядя на его расторопность, я подумал, что назначенный отче Бояном срок не так уж и невыполним. По сторонам потекли травы в пояс, вдалеке у холмов сдвинулись с мест конские табуны, овечьи отары, прилетел на кончике ветра пёсий громкий лай. Как хорошо ехать по родной земле – не напрягаясь, не опасаясь подвоха и ни о чём не задумываясь.
Отъехав от города версты на три, я приметил возле худой осиновой рощи ватагу наёмников. Можно было взять правее и объехать их от греха подальше, но беды я не чуял, ибо вели они себя не враждебно: не прятались, оружием не грозили. Вполне мирные люди. Встали открыто лагерем, соорудили из жердей и кожаных накидок шалашики, развели костерок. Всего человек тридцать. Между шалашей протянули верёвки, развесили порты, по краям рощи поставили сторожу. Когда я подъехал ближе, двое поднялись на ноги, приложили ладони ко лбам. Светлый лик Дажьбога поднимался у меня за спиной, слепил им глаза. Не ведаю, кого они хотели разглядеть, но ждали явно не меня. Один шагнул вперёд – огромный черноволосый угр, на руках и шее татуировка, на поясе боевой топор, во взгляде развязность. Он смотрел на Огонька; смотрел жадно, с наслаждением, и я ненароком подумал, что дитё малое вот так же смотрит на ладно скроенную куклу. Угр качнул головой и зацокал восхищённо языком. А потом расхохотался.
Я осмотрелся. Люди в ватаге подобрались разные: готы, славяне, угры, а иных и определить сложно. Руководил всеми черноволосый. Он закончил смеяться, а ватага уже стояла на ногах и смотрела на меня, как на добычу. Трое отворили тулы, поглаживали осторожно пальцами оперение. Признаться, мне стало не по себе. Когда такое количество народу разом готово на тебя ополчиться, ты начинаешь уразумевать полную свою никчёмность. Словно пред храмом Святовита! Здравый смысл возопил, что надо рвать поводья и мчаться прочь без оглядки, но честь – это глупое и бесполезное суждение – подбивало грудью встать на защиту самоё себя. Господине мой Сварог, дашь ли ты когда-либо мне сил и разума бежать не к опасности, а от неё?
Атаман поднял руку, и стрелки отложили луки. Так-то лучше. Я остановился в нескольких шагах от лагеря. Огонёк всхрапнул, потряс гривой, ударил землю копытом, словом, сделал всё, чтобы понравиться черноволосому ещё больше. Тот скрестил руки на груди, умерил улыбку, но алчный блеск в глазах до конца погасить не смог.