– Доброго дня вам, люди, – первым поприветствовал я ватажников.
Те промолчали, а черноволосый шагнул ко мне вплотную. Он протянул руку к Огоньку, хотел похлопать его по шее, но Огонёк прянул назад, забил копытами чаще.
– Хорощ кон, хорощ, – закивал угр. – Ай, хорощ! Где взял?
Это он мне вместо здравствуйте? Вот она чужеземная приветливость. Что ж, мы излишней гордостью не страдаем, можем и по-простому.
– Где взял, там уже нет. А если и есть, то не про твою честь, – ответил я.
Угр некоторое время смотрел на меня молча, словно пытался переварить услышанное, и, переварив, снова согнулся в приступе смеха. Что у него за привычка смеяться после каждого слова? Я хмыкнул, а он, обернувшись к своим, ткнул в мою сторону пальцем.
– Ай, хорощ кон. Всаднык смел. Ай, смел! И мёртв.
Он вдруг выхватил топор из-за пояса и замахнулся. Улыбка превратилась в оскал, хохот в рык. Лезвие блеснуло ярким лучиком и замерло на половине пути…
Я не дёрнулся, даже в лице не поменялся. Убивать меня они не собирались, хоть и скользили жадными глазами по коню и сабле. При иных обстоятельствах и в ином месте живым мне от них не уйти. Ну да в ином месте я и приближаться бы к ним не стал. А сейчас они лишь силу показывали, игрались. Но не страх и не совесть удержали руку угра от удара. Не любит Благояр Вышезарович, когда в пределах его озорничают, особенно в виду теремов стольного града. Таковых озорников он велит славливать и тащить на правеж в княжескую усадьбу, и уже по делам его – наказание. И вот неотвратимость наказания подобных ватажников и сдерживает. А страха перед одиноким путником они никогда не испытывают, про совесть я вовсе молчу.
– Смел, – скривился угр. – Очен смел, – и махнул, словно отмахнулся. – Езжай.
Позади меня скрипнули несмазанные колёса. Огонёк развернулся вполоборота на звук. От города катила запряжённая гнедой парой телега. Она направлялась прямиком к лагерю, правил лошадьми плешивый дядька в длинной суконной рубахе. Возле первого шалаша он натянул поводья и протянул натужно: Тп-р-р-р-у-у… Спрыгнул на землю. Подошли ватажники, сняли с телеги корзины с едой, понесли к костру.
– Это ещё кто? – покосился на меня плешивый, и прошипел змеёю. – Нам здесь чужаки без надобности.
– О своих делах думай, купец, – ответили ему.
– Езжай! – уже громче повторил мне угр.
Я тронул Огонька пятками, и жеребец охотно потрусил по тропинке прочь от лагеря. Мне вдруг подумалось: какая судьба привела в Голунь эту ватагу? По виду такие же наёмники, как я. Дерутся за того, кто платит, делают, что говорят, и никаких вопросов не задают. Но почему-то складывается впечатление, что они не простые вои, а чистые бесы. Ведут себя так, будто за ними весь Нижний мир стоит. Знавал я подобных людей, им что взрослого, что ребёнка убить – без разницы. Бед творят не меряно, но и живут недолго.
Ну и Дажьбог с ними. У каждого человека своя нить, а для каждой нити – свой ножичек. Я подумал о них – и выбросил из головы. Мне теперь поторапливаться надо, взять посланцев Бояновых да бегом обратно в Голунь.
К селению Ерша я подъехал на третий день после полудня. Ещё издали я увидел поднимающийся в небо столб дыма – и сердце ёкнуло. Почувствовав запах гари, Огонёк заволновался, захрапел и заартачился. Я спрыгнул на землю, взял жеребца под уздцы. Медленно пошёл вперёд, прислушиваясь к каждому шороху, к дуновению ветра. Ладонь, словно в предчувствии беды, накрыла рукоять сабли и сжала её.
Однако дым сам по себе ещё ничего не значит. Взбрело, к примеру, в голову Ершу наготовить смолы, дабы днища рыбацких челнов промазать, ну и зажгли огонь. Осенний лов на носу, пора готовиться. А то ещё проще: развели ребятишки костёр на берегу, раков удумали сварить, а кто-то, проказник, сунул промасленной пакли – вот и закоптило в небо. Будет им ужо от родителей на орехи!
Но все эти отговорки-обманки облегчения не приносили, и сердце щемило по-прежнему. А если не смола, не раки… Я силился найти иные объяснения, чтоб, наконец, дать себе роздых и успокоиться, но на ум ничего успокоительного не шло.
Я завёл Огонька в талинник, стреножил. Достал из сумы последнюю краюху хлеба, посыпал обильно солью, протянул ему, сказал тихо в самое ухо: жди. Огонёк мотнул гривой, мол, не волнуйся, дождусь. Сдружились мы за эти дни, стали понимать друг друга с полуслова и с полужеста, жаль будет, когда насовсем расставаться придётся. Ну да то ещё не скоро, а пока я прокрался берегом ближе к селенью и выбрался к песчаному пляжику возле брода. Отсюда до оборонительного вала оставалось всего ничего, если и вправду кто напал, так увижу сразу. Я раздвинул ветки, выглянул.