– Все прочь! – зарычала я. – Тётка Бабура, встань у порога. Если кто войдёт, бей кочергой наотмашь!
И сразу стало тихо. Бабура Жилятовна открыла дверь, стрельнула глазами по нахмуренным лицам – и народ потянулся вон. Только князь заупрямился, не хотел, горемычный, от жены уходить. Но тётка Бабура взяла его за локоток мягонько и как малое дитя повела к выходу, приговаривая:
– Ступай, князюшка мой, ступай. Раз велит, значит, нужно.
Я тем временем натолкла в ступке листьев бесогонки, добавила цветов тысячелистника, дериглазки. Поганко затеплил уголёк на глиняной подставке. Я дождалась, когда уголёк зардеет, бросила на него щепоть порошка. К потолку потянулась струйка серого дыма, запахло горечью, глаза заслезились. Жилы на висках вздулись, в голове зашумело – ни один бес такого не выдержит.
Я снова склонилась над княгиней. Она как лежала бесчувственно, так и не двинулась. Нет, здесь не бесы, что-то другое. Что? Никогда не видела я таких пятен на лице. Красные, синие, чёрные – да, но чтоб зелёные. Отрава?
– Тётка Бабура, ты видела, как всё случилось?
– Никто не видел, – отозвалась от двери ключница. – А только сидела княгинюшка наша на ложе, румяная вся, киселька малинового с утра поела, да вдруг упала и не встаёт. Чернавки вой подняли. Князь прибежал, за ним я. Ещё склянка на полу валялась. Я её подобрала да на полочку поставила.
Бабура Жилятовна ткнула кочергой в стену, увешанную резными полками. На каждой стояло по десятку стеклянных пузырьков всяких размеров и видов. Поди угадай, про которую тётка говорит.
– Пальцем покажи.
– Да вон та. Вишь, какая прозрачная? Дорогая, верно. И водица в ней прозрачная. Купец киевский принёс. Гостинец для княгинюшки из самого Цареграда.
И в голове сразу прояснилось: Своерад! Так вот он зачем приходил – княгиню отравить. Поклонился ей пузырьком заморским, а в нём яд. На дыбу его! Всё расскажет.
Я откупорила склянку, понюхала. Хорошая ароматная жидкость, коей некоторые богатые неряхи себя мажут, чтоб в баню не ходить и чтоб никто этого не почувствовал. К нам на деревенский торг такую же привозили, просили за одну пузырчатую безделушку сорок беличьих шкурок. Только мы посмеялись. Зачем нам этакая дороговизна, если мы и умываемся, и в баню ходим? Торговец вздумал объяснять, что, дескать, для того она потребна, чтобы жёны мазались сим ароматом и вызывали в мужьях больше желаний, а батюшка ответил, что наши женщины и без всяких ароматов желание вызывают, и при этом так на маму посмотрел, что та зарделась.
Я капнула на запястье, решила посмотреть, что будет. Если в жидкости отрава прячется, я это почувствую. Отравиться я не боюсь, потому как бабка с детских пор всякими противоядиями меня пичкала. Ко мне теперь ни одна зараза не пристанет, даже если очень сильно захочет. А вот я пойму, от чего и чем княгиню лечить.
Но мазалась я напрасно. Время шло, а ничего со мной не происходило. Жидкость как жидкость. Я даже лизнула немного. Горько. Кончик языка защипало, но в беспамятство подобно княгине не впала. Получается, Своерад ни при чём? Тогда кто?
В одном я была уверена – без ромея тут не обошлось. Если его на одну дыбу рядом со Своерадом подвесить, мы много интересного узнаем. Всё, негодяй, поведает. И кто княгине яд дал, и зачем он меня похитить велел, и куда Макар телят не гоняет… Эх, бабку бы мою сюда, она и без дыбы во всём разберётся.
Я начала искать в памяти, что мне бабка об отравах рассказывала. Многое сразу вспомнилось; знания как бы в ряд выстроились, и я листала их, словно книжицу, отметая ненужные. Тётка Бабура и Поганко следили за мной, и у обоих в глазах таилась любопытность. А ещё на подоконник запрыгнула кошка. Выгнула спинку, потянулась и начала вылизываться. Мордочка милая, довольная, шёрстка гладкая. Хорошо, видимо, хозяева кормят… И тут я вспомнила.
– А какой кисель, говоришь, княгиня кушала?
Я глянула на тётку Бабуру, та замялась, пожала плечами.
– Да какой… Как и в прочие дни. Малиновый любит.
– А кто ей подавал?
– Да кто… Я подавала. Всегда я подаю.
– А чашка после него где?