– Да где… Помню что ли? За всем не углядишь.
– Вон она на стольце стоит, – пришёл ей на помощь Поганко. Он взял глубокую серебряную чашку и протянул мне. – Даже сейчас малиной пахнет.
На дне ещё плескалось немного киселю. Я лизнула – вкусно, лишь язык вяжет немного. Дома у нас такой же киселёк готовят. Мы садимся вокруг стола, мама берёт ендову, разливает по чашкам и ставит перед каждым. Первая отцу, он глава семьи, ему и честь первая. Вторую мне, я самая младшенькая, мне расти и взрослеть, далее сёстрам по старшинству. Я прикладываюсь к чаше: такой вкуснотищи нигде не отведаешь! А если добавить листьев разных, то возникают оттенки, и по каждому оттеночку понимаешь: это смородина, это вишня, а это и вовсе мята… Я снова лизнула. А вязкость такую только Горюй-трава даёт. Бабка говорила, что если отравить кого хочешь, то лучше этой травы не придумаешь, ибо нет против неё спасения.
Я вскочила и метнулась к двери. В сенцах толпились все, кого я из комнаты выгнала – мужи нарочитые, знахарки, князь – ни один не ушёл. Я отыскала взглядом Перемышля Военежича, он из них самый крепкий духом, и сказала:
– Вели, воевода, гридям с реки водорослей принести. Да поживее.
Бабка говорила, что если отравить кого хочешь, то лучше Горюй-травы не придумаешь, ибо нет против неё спасения, но буде вокруг болезного водорослей речных сложить, то случившийся запах отраву отгонит. А когда человек очухается, тотчас напоить его настоем душицы с мёдом, и будет он снова здоров и весел.
Перемышль Военежич тряхнул седой гривой и заторопился в гридницу. Я кивнула князю: пойдём. В ложнице я усадила его подле княгини. Времени, покуда гриди водоросли принесут, уповод пройдёт, а ей всяко поддержка требуется, вот пускай князь её и поддерживает – муж всё-таки. Он как увидел, что жена по-прежнему в беспамятстве, глазами сильнее потускнел, лбом сморщился, того и гляди заплачет. Я его за рукав дёрнула, пальцем погрозила: не смей! Белояр Вышезарович взял княгинину ладошку, прижался к ней щекой и зашептал тихо-тихо, о любви своей и о том, что всё будет хорошо.
Я достала из корзины пучок душицы, сунула его Поганку, велела отвар сделать. Сама выглянула в окно, посмотрела на Дажьбога. Тот клонился к закату. Надо же, день почти прошёл, сумерки подбираются, ещё чуть – и грозный Волох пост вящий заступит. Я взмолилась: боги славянские, спасите эту булгарочку молодую. Хоть и не сложилось у нас дружбы с ней, но вам-то она не чужая. А придёт пора, и сыновья её сослужат земле нашей общей славную службу.
Дажьбог услышал меня, подмигнул. С полуденной стороны налетели Стрибожьи внуки, заволновали листву на берёзках. Где-то в небесах заухали священные птицы. По дубовым полам переходов застучали сапогами гридни. Ввалились гурьбой в ложницу, у каждого охапка водорослей, разом запахло водой и золотым песочком. Теперь только ждать.
Два дня сидели мы в ложнице, сменяя друг друга, – я, князь и Поганко. Тётка Бабура сказалась больной и ушла в свой покойчик. Княгиня лицом посветлела, пятна пропали. К вечеру второго дня она открыла глаза. Благояр Вышезарович встал перед ней на колени, склонил голову. Она гладила его по волосам, молчала, но было видно – рада. Мы все были рады. Я подала ей отвар душицы, она отпила глоток и уснула.
У меня как от сердца отлегло. Благодать. До конца я не верила, что одолею лихоманку-отраву. Сколько же я передумала, покуда сидела у ложа. Устала. Теперь самой бы спать завалиться; сунуть под голову кулак – и на полные сутки. И чтоб без снов…
– Спаси Дажьбог тебя, Милослава, – услышала я за спиной голос Благояра Вышезаровича.
Князь, кажется, впервые по имени меня назвал, до этого: то девка, то опять девка. Я вообще подметила, что по имени ко мне обращаются, когда хотят чего-то. Я киваю, довольная, нате вам, пожалуйста, а в ответ… Князь единственный, кто поблагодарил после. Он стоял понурый и уставший не менее моего. Седина виски облила, как иней оконницы зимой, – сплошь белизна. И морщин прибавилось. Постарел Благояр Вышезарович за эти дни, сдал. Оно и понятно. У меня у самой синие обода вокруг глаз, так я всего лишь знахарка. А он муж, ему больнее.
– Не умрёт княгиня, – вымучила я из себя улыбку, – не беспокойся. Страшное миновало. Но знай: есть среди ближних твоих враг, ибо только ближний мог отраву княгине дать.
Благояр Вышезарович заводил бровьми, скрипнул зубами. Ой, не завидую я тому, кто против него пойдёт, кто семью его тронет. Сейчас он сильно на батюшку моего походил. Тот в пору душевной грозы так же брови хмурит, будто Перун.
– Кто же задумал чёрное?
– Напраслину наговаривать не стану, за руку никого не ловила. Но отрава в киселе была, стало быть, здесь и ищи.